shkolakz.ru 1
П.Рикер



ТЕЛЕОЛОГИЧЕСКИЕ

И ДЕОНТОЛОГИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ:

АРИСТОТЕЛЬ И/ИЛИ КАНТ


От переводчика

Поль Рикёр (Paul Ricoeur, род. 27 февраля 1913 г.) — французский философ, один из самых значительных мыслителей XX века. Его перу принадлежат труды: “Карл Яcnepc и философия существования” (1947), “Философия воли” (I950-60), “История и истина” (I955), “Конфликт интерпретаций. Очерки по герменевтике” (1969), “Живая метафора” (I975), “Время и повествование” (т. 1-3, 1983-I985), “В школе феноменологии” (I986), “Критика и убежденность” (1995), “Интеллектуальная автобиография” (I995) и др.

Задача, которую поставил перед собой Рикёр, грандиозна по своим масштабам. В своих работах Рикёр пытается выявить глубинные истоки, лежащие в основе таких философских направлений XX века, как “философия жизни”, феноменология, экзистенциализм, персонализм, психоанализ, герменевтика, структурализм, аналитическая философия, моральная философия, философия религии, философия политики и пр. Согласовать эти различные направления Рикёру удалось на основе разработанной им концепции, известной под названием “феноменологическая герменевтика”.

Предлагаемая читателю статья Рикёра посвящена проблемам моральной философии. В ней мыслитель пытается разрешить трудную проблему согласования этических учений Аристотеля и Канта.

Перевод выполнен по изданию:

Paul Ricoeur. Teleological and deontological structures of action: Aristotle and/or Kant.— Contemporary French Philosophy. (Cambridge University Press, 1987), p. 99—111.

Жанат Баймухаметов

Поль Рикёр

ТЕЛЕОЛОГИЧЕСКИЕ


И ДЕОНТОЛОГИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ:

АРИСТОТЕЛЬ И/ИЛИ КАНТ

В философии морали обычно принято считать, что телеологический подход, примером которого служит аристотелевская этика добродетели, и деонтологический подход, возвещенный кантовской этикой долга, несовместимы; или благо, или право, дабы характеризовать эти главные традиции посредством их эмблематических предикатов. В этой статье я намерен показать, что теория действия, понимаемая в широком смысле, обеспечивает такую систему мышления, в рамках которой справедливость сводится как к аристотелевским, так и к кантовским значениям морали, как к телеологическим, так и к деонтологическим моментам.


Вместо слова действие я буду пользоваться термином праксис не только из почтения к Аристотелю, но и для того, чтобы осознать сложность и масштаб человеческих действий, которые предпочитает не замечать так называемая “аналитическая философия действия”. Широкое значение слова праксис позволяет, на мой взгляд, придать два значения морали двум различным уровням, имеющимся на траектории праксиса, и установить в этом отношении их взаимодополняемость.

I. Праксис и телеологическое значение морали.

Мы будем исходить из следующего положения: рассматривая серии уровней на шкале праксиса и видя, как далеко мы можем продвинуться с аристотелевским термином аретэ, понимаемым как превосходство, мы, таким образом, будем способны установить тот пункт, где квази-кантовская модель обязательства стала преобладающей. Предвосхищая нашу дальнейшую дискуссию, я полагаю, что именно рассмотрение насилия вызывает такой переход к этическому значению праксиса.

1. Практики.

Я рассмотрю четыре уровня на шкале праксиса. Первый уровень я называю практики. Назовем практики “совокупностью действий”, управляемых посредством всевозможных предписаний, технических ли, эстетических, этических или политических. Более знакомые примеры — труд, навыки, искусства, игры. Если предписания или, скорее, применимость предписаний являются критерием практики в противоположность “основополагающим действиям”, по терминологии Артура Данто, то так сразу осмыслить термин “предписание” с точки зрения морали мы бы не смогли. Не все предписания императивны. Они могут содержать совет, инструкцию без возложения обязательства. Тем не менее, они тяготеют к моральному императиву в той степени, в какой учат, как совершать добрые поступки в соответствии с родом деятельности. Подразумеваемый здесь оценочный компонент ведет этический анализ к порогу морального долга, но уже не перешагивает через него.

Какие особенности практик требуются для определяющей оценки? Первая особенность — это отношение инструментальности, выраженное связкой “для того, чтобы”. Артур Данто в своей Аналитической философии действия использует этот критерий в противоположном смысле в целях изоляции структуры “основополагающих действий”, а именно тех действий, которые мы совершаем без принуждения делать что-либо еще, “для того, чтобы совершить” то, что мы намеревались сделать. Отношение “для того, чтобы сделать” более или менее соответствует первому образцу размышления в Никомаховой этике Аристотеля, в III книге, в которой обсуждается вопрос о способах, а не о целях или предметах, связанных с целью. И в определенной степени оно отсылает скорее к поэсису, чем к праксису. Эта телеологическая структура действия в инструментальном смысле слова предлагает себя в качестве двойственной разновидности согласования, ко-ординации и подчинения. Ко-ординации между каузальными и интенциональными сегментами в линейном сцеплении комплекса действий в том виде, в каком она имеется в квази-каузальном способе, описанном Г.Х. фон Вригтом в работе Объяснение и понимание, в 4-ой части, сочетающей систематические и интенциональные сегменты (которые могут быть подведены под практические силлогизмы). В этом отношении результат, давайте скажем — эффект системной цепи может обеспечить новую начальную точку для размышления и практических силлогизмов, которые осуществляют, в свою очередь, намеченные результаты, которые затем сами становятся начальными точками каузальных цепей, также телеологически развивающихся. Таким образом, именно это смешение каузальной и телеологической согласованности конституирует логическую структуру выражения “для того, чтобы”.


Кроме этой координации, у нас есть отношение подчинения частей целому. Этот последний способ согласования отражен в словаре нашего практического репертуара. Труд фермера влечет за собой действия, связанные с такими сезонными работами, как вспашка, сев, жатва и т.п. Вспашка, в свою очередь, включает в себя езду на машине и т.д., вплоть до “основополагающих действий”. Таким же образом, передвижение пешки по шахматной доске не является практикой, но игра в шахматы — это практика. В равной мере мы считаем практиками также лабораторное исследование, музыкальную композицию, живопись, содержание жилища (ойкос — слово, к которому восходит термин “экономия”) или содержание политического ведомства. Следовательно, несмотря на то, что теория действия учитывает нисходящий порядок этой иерархии действия, теория практики скорее всего заинтересована в восходящем порядке, подразумевающем “внедрение” действий друг в друга.

С третьей особенности практики начинается переход к рассмотрению действия с точки зрения морали. Она касается роли “конституирующих” правил структурирования комплекса действий, а именно его отношений как с ко-ординацией, так и с подчинением. Это понятие о конституирующих правилах заимствовано из теории игр, в которые играют наряду с другими, только что упоминавшимися. Под конституирующими правилами мы подразумеваем правила такого рода, которые жест — передвижения пешки — “расценивают как” движение в шахматной игре только благодаря правилам, определяющим использование всех фигур в этой игре. Эти движения не могли бы существовать как таковые, то есть наряду с таковыми и имеющими такое значение и эффект, без определяющих их правил. Правило конститутивно в том смысле, что оно не является надстроечным, как это бывает в отношении внешней регуляции движений, которые уже имели бы свою собственную организацию, подобно светофорам, регулирующим уличное движение и, следовательно, движение людей, имеющих свои собственные цели. В случае с игрой правило только придает жесту его значение: передвижение кем-либо пешки.


Понятие о конституирующих правилах было распространено Дж. Серлем и на область “речевых актов” для нелокализуемых актов (обещания, предупреждения, утверждения и т.д.). Но если распространить его и на область практик, то речевые акты в этом отношении сами по себе являются действиями, как и игры, а еще лучше — практиками или частями практик.

Конечно, конституирующие правила — это не правила морали. Даже с конституирующим правилом обещания, в соответствии с которым кто-либо берет на себя обязательство сделать то, о чем он или она сейчас говорит, конституирующее правило определяет только нелокализуемую силу этого обещания, но не подразумевает правило морали, которое утверждает, что надо сдерживать свое слово, т.е. быть достойным доверия. Тем не менее, с понятием конституирующего правила употребление специфического понятия “значение”, эквивалентного тому, что “оценивается как”, выходит на передний план. Этот многозначный уровень может стать, в свою очередь, предметом расчетных и нормативных оценок, технических ли, эстетических, этических или политических.

Мы подступаем к этической характеристике деятельности (этической в широком смысле), которая раскрывает расчетные и нормативные коды или предписания, имея в виду, что практики, отличающиеся от простых жестов, являются составной частью со-вместных деятельностей, чьи конституирующие правила социально обусловлены. Фактически, можно играть одному, одному возделывать сад и, более того, проводить одному исследование в лабораториях, работать в библиотеках или на дому. Но конституирующие правила берут начало далеко за пределами уединенного деятеля. Ведь практика овладения навыками труда, игры или искусства освоена кем-то еще, и обучение основано на традиции. Более того, успех и превосходство требуют признания со стороны других практикующих специалистов. Даже тогда, когда действуют в одиночку. Даже без проведения конкурсного отбора всякой практики, поддающейся сравнению в тех рамках, которые мы назовем впоследствии “стандартом качества” (я заимствую это выражение из работы Макинтайра После добродетели). В этом смысле, конкурс — сам по себе аспект сотрудничества. Не было бы ни борьбы, ни конфликта без минимального соответствия правилам, которые определяют, помимо всего прочего, степень успеха и превосходства.


Новый переход от теории действия к теории морали — и это гениальный прорыв — гарантирован тем, что мы назвали “стандартом превосходства”, который обусловливает взаимодействие практик и их сопоставление. Конечно, справедливым остается утверждение о недостаточно отчетливой разнице между тем, что Кант называл правилами поведения и благоразумными советами, с одной стороны, и моральными принципами, с другой. Но сама эта недостаточность интересна, поскольку она позволяет ввести (до сих пор следуя Макинтайру) понятие имманентных благ, благ, имманентных самой практике; это понятие впоследствии подведет основу для теории морали, основание для применения ее императивов. (Именно в этом пункте я несомненно отступлю от Макинтайра.) Имманентные блага конституируют внутреннюю телеологию действия подобно тому, как понятия интереса и удовлетворения выражают ее на феноменологическом уровне.

Понятие о внутренней телеологии уже было применено Аристотелем для выявления различия между поэсисом, производством предметов, внешних по отношению к творческой деятельности, и праксисом, самой активностью, содержащей в себе terrninus adquem, выступающим в качестве занимательных этических и политических практик.

Таковы мои наблюдения относительно первого уровня праксиса.

2. Планы жизни.

Мы все ближе подходим к области, где пересекаются теория действия и теория морали, обеспечивая дальнейшее продвижение к понятию практики, находящемуся по ту сторону все еще ограниченных примеров навыков, искусств и игр. И мы охотно говорим о “планах жизни”, чтобы обозначить глобальные проекты, которые включают, к примеру, профессиональную деятельность, семейную жизнь, досуг и т.д. (Сам термин “планы жизни” мы находим у Роулза и, конечно, у Макинтайра.) Это понятие позволяет нам вернуться к различию, представленному всевозможными учениками Аристотеля и касающегося двух уровней рассуждения в Никомаховой этике, в III и IV книгах. Согласно модели “способы — цели” III-ей книги, врач — это уже врач, зодчий — это зодчий; он или она не сомневаются, правильно ли он или она выбрали профессиональную стезю. Согласно модели фронесиса IV книги, рассуждение представляет собой рассуждение о собственных целях; оно осуществляется, чтобы точно установить, сделать более определенным туманный горизонт целей и идеалов, направленных на то, что мы называем “благой жизнью”. Мы размышляем в соответствии с движением назад и вперед, находясь между идеалами нашей жизни, какими бы они не были, конституирующими правилами и практиками как таковыми. Поскольку употребляется термин “жизнь”, остановимся временно на определении “планы жизни”. Термин “жизнь” здесь понимается не просто в биологическом, а в этико-культурном смысле, который был хорошо известен грекам, когда они сравнивали специфические качества biоi, придававшиеся многим радикальным альтернативам, антропоса в его цельности: жизни ради удовольствий, активной или политической жизни, созерцательной жизни и т.д. В этом контексте Аристотель спрашивал, остался ли эргон, функция, задача для человека вообще, как есть он для музыканта, врача и зодчего. Взятое в качестве особого термина слово “жизнь” призвано подчеркнуть неделимый характер индивидуальной жизни.


З. Нарративное единство жизни.

Именно на этом этапе мы сталкиваемся с еще более убедительным случаем посредничества между теорией действия и теорией морали; на том этапе, на котором Макинтайр вновь вступает на свой собственный путь дильтеевского рассмотрения “связности чьей-либо жизни” (известной Zusammenhang eines Lebens), называемой “нарративным единством жизни”. Это будет моим третьим этапом: на смену практикам и планам жизни приходит нарративное единство жизни. Меня самого заинтересовало в работе Время и Нарратив (III глава) понятие нарративного тождества, которое связывает понятие индивидуальности с индивидуальностью истории жизни в том виде, в каком она “вновь изображена” совместными усилиями историографии и художественной литературы. Моя цель — расположить этот анализ на стыке между теорией действия и теорией морали. Я полагаю, что это можно сделать с помощью двух взаимосвязанных понятий, которые я разделяю с Чарлзом Тэйлором и о которых идет peчь в его работе Философские статьи. Если, с одной стороны, мы способны применить по отношению к нашему собственному существованию сюжеты и характеры, которым мы обязаны нашему знакомству с биографиями и художественной литературой, принадлежащих репертуару нашей культуры, то именно в этом отношении само практическое поле можно сравнить с текстом, предложенным нам для чтения (см. мою статью Действие, рассмотренное как текст).

Предупреждая своих будущих читателей, Марсель Пруст пишет в романе Обретенное время:

Но вернемся к моему собственному случаю. Я более скромно отзывался о своей книге, и было бы даже неверно сказать, что я думал о тех, кто прочтет ее как “мои” читатели. Ибо мне казалось, что они будут не просто “моими” читателями, но и читателями самих себя. Моя книга — просто разновидность магического стекла, подобного тем стеклам, которые оптик в Комбре предлагал своим клиентам. Такой была бы моя книга, но с ее помощью я снабдил бы их способами чтения, которые находятся внутри их самих (Плеяды III 1033: E.T. I089).


“Способы чтения, которые находятся внутри их самих”. Это само включение языка в рамки действия средствами его конституирующих правил, о которых мы говорили выше, которые прокладывают путь для обращения с этими крупными единицами действия, с практиками и планами, называемыми нами квази-текстами, требующими прочтения. Аналогия здесь работает на уровне композиции, конфигурации текстов и квази-текстов. В качестве квази-текста действие извлекает свою читабельность из правил согласованности, благодаря которым мы говорим, что, поднимая руку, мы голосуем, что, демонстративно покидая помещение, мы прекращаем переговоры, что, бегая по улице, мы принимаем участие в бунте и т.д.

Второе родственное понятие, наряду с понятием квази-текста, это понятие интерпретации как само-интерпретации. Существует на данный момент несколько причин для введения этого термина в анализ. Во-первых, квази-текст действия, как и любой другой текст, ведет к герменевтическому кругу настолько, что позволяет интерпретировать целое, исходя из частей, и наоборот.

Но это еще не все. Во-вторых, мы должны принять во внимание, что смысл существует только для того, кто интерпретирует самого себя или саму себя во время интерпретации текста действия. Понятие “деятель”, являясь коррелятом понятию “действие”, обогащено в той же мере. Деятель — это автор своего действия в том смысле, что он или она интерпретируют самого или саму себя посредством навыков, искусств, игр, в которые вовлечены, в соответствии с компетентностью и степенями превосходства, определяющие их правила регуляции. Чарлз Тэйлор говорит в этом смысле о человеке как о само-интерпретирующем животном.

Третья функция понятия интерпретации в области практики —подчеркивать роль спора и соперничества в вынесении суждения о превосходстве. Как только мы имеем дело со смыслом, или лучше всего, со значением (т.е. со смыслом для кого-либо), появляется и поле для дискуссии. Эпистемологические последствия очевидны. Интерпретация нас самих, интерпретация практики в целом не дают каких-либо подтверждающих процедур, которые можно ожидать от науки, основанной на наблюдении. Адекватность интерпретации полагается на вынесении суждения, которое, в самом лучшем случае, может быть только правдоподобным.