shkolakz.ru 1 2 ... 4 5


© Перевод С.Г.Сусловой, 2008

Произведение публикуется с письменного разрешения переводчика

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата размещения на сайте www.literatura.kg: 19 ноября 2008 года


РУБАЙАТ

Оригинальные стихи Омара Хайяма


Перевод с фарси. Первая публикация


Уникальный проект Светланы Сусловой, которая постаралась как можно ближе к оригиналу воспроизвести на русском языке рубайят Омара Хайяма, тщательно отобранные Народным поэтом Таджикистана Гулрухсор Сафи и глубоко растолкованные таджикским ученым, знатоком персоязычной поэзии Азимом Аминовым. В числе рубайят, предлагаемых вниманию читателя, – никогда не переводимые ранее и найденные Гулрухсор в пыли древних тегеранских библиотек, как жемчужины, многие века ожидавшие своего ловца…


ВЕЧНАЯ КНИГА ХАЙЯМА


Слово переводчика


Каждую весну любители поэзии отмечают день рождения великого поэта, философа, математика, врачевателя и астронома Гияса ад-Дина Абу-л-Фатха Омара ибн Ибрахима Хайяма Нишабури, ярчайшей звезды Востока. Известный исследователь творчества Омар Хайяма индийский ученый Свами Говинда Тиртха вычислил по сочетанию светил в гороскопе, что Хайям родился 18 мая 1048 года. Позднее его расчеты неоднократно проверялись, и несколько источников указывают другой год — 1040-й.

Родившись на окраине великого Хорасана в городе Нишапуре, Омар Хайям, сделавший блистательную карьеру в Самарканде и Бухаре и уже в немолодые годы попавший в жестокую опалу султана Санджара, окончил свой земной путь в родном городе. В последние годы, по свидетельствам современников, Омар Хайям «имел скверный характер» и «был скуп в сочинении книг и преподавании». Долгое время датой смерти Хайяма, согласно надписи на могильном камне, считали 23 марта 1122-1123 г. (516 год хиджры). Однако имеется несколько дошедших до нас источников, где называется другая дата: 4 декабря 1131 г. С ней согласуются дневниковые записи Низами Самарканди, который утверждает, что посетил могилу Хайяма через четыре года после его смерти (1131-1132 гг.). Наиболее верный путь к разгадке жизни и смерти Омара Хайяма указывает надпись на его обелиске: «…Если ты хочешь знать скорбную дату воздвижения камня, у могилы Хайяма постигни тайну великой души и немеркнущей веры».


О молодых годах Хайяма почти нет сведений. На его происхождение указывает имя: слово "хайям" буквально означает "палаточный мастер"; от этого же слова происходит и старорусское "хамовник" — "текстильщик". Исходя из полного имени Хайяма, мы можем знать, что отца его звали Ибрахим, он происходил из рода ремесленников и, видимо, имел достаточно средств, чтобы дать сыну образование.

В одних источниках указывается, что молодой Хайям учился в родном Нишапуре, в других говорится, что в ранней молодости он жил в Балхе, и даже указывается имя его учителя — Насир ал-Милла ва-д-Дин шейх Мухаммед-и-Мансур, сведений о котором также не сохранилось. Но все источники сходятся в одном: уже в возрасте 17-ти лет Хайям поражал своими знаниями во всех областях философии, а также отличался уникальной памятью и замечательными природными способностями.

В то время Нишапур, расположенный на востоке Ирана в древней культурной провинции Хорасан, был крупным городом XI века с населением в несколько сот тысяч человек. Обнесенный высокой стеной с башнями, он состоял более чем из пятидесяти крупных улиц и занимал территорию в сорок квадратных километров. Лежащий на оживленных караванных путях, Нишапур был ярмарочным городом для многих провинций Ирана и Средней Азии. Самая большая достопримечательность Нишапура, резко отличающая его от многих городов того времени, – обилие библиотек и школ среднего и высшего типа – медресе.

Можно предположить, что Хайям начал свое образование именно в Нишапурском медресе, имевшем славу аристократического учебного заведения, готовящего чиновников для государственной службы, а продолжил его в Балхе и Самарканде. Во всяком случае, дальнейшая карьера Хайяма склоняет к такому выводу.

К окончанию учения относится первый опыт самостоятельной научной работы Хайяма, посвященный извлечению корня любой целой положительной степени n из целого положительного числа N. В трактате содержалась формула, ныне известная как формула бинома Ньютона для натуральных показателей. Подробно об этой уникальной математической работе Хайяма, рукопись которой не найдена до сих пор, говорится в трактате Насира ад-Дина ат-Туси "Сборник по арифметике с помощью доски и пыли".


В библиотеке Тегеранского Университета хранится рукопись небольшого алгебраического трактата, не имеющего заглавия, но указан автор — Омар Хайям. По сути дела этот трактат предваряет более полный труд Хайяма по алгебре, хорошо известный современным его исследователям.

По каким-то причинам, возможно, как-то связанным с первыми годами правления сельджукских султанов, молодой Хайям покинул родной Хорасан. Дальнейшие сведения о Хайяме исходят из управляемого Караханидами Мавераннахра, столицей которого сначала был Самарканд, а затем – Бухара.

Следует особо отметить, что во времена Хайяма ученый, не будучи человеком состоятельным, мог регулярно заниматься наукой только при дворе того или иного правителя, занимая одну из четырех должностей: секретаря (дабира), поэта, астролога или врача. Судьба ученого в этом случае в значительной степени зависела от милости правителя, его нрава, капризов, от придворных интриг и дворцовых переворотов.

Видимо, первым из известных покровителей Хайяма был главный судья Самарканда Абу Тахир Абд ар-Рахман ибн Алак. Именно под его покровительством Хайямом была написана основная часть алгебраического трактата "О доказательствах задач алгебры и амукабалы". Исходя из датировки рукописи, можно сказать, что она была создана в Самарканде около 1069 года. Во введении к своему алгебраическому трактату Хайям рассказывает о бедствиях ученых того времени. Послушайте, — это голос очень совестливого, смелого и умного человека:

"…Я был лишен возможности систематически заниматься этим делом и даже не мог сосредоточиться на размышлении о нем из-за мешавших мне превратностей судьбы. Мы были свидетелями гибели ученых, от которых осталась малочисленная и многострадальная кучка людей. Суровости судьбы в эти времена препятствуют им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей науки. Большая часть из тех, кто в настоящее время имеет вид ученых, одевают истину ложью, не выходя в науке за пределы подделки и притворяясь знающими. Тот запас знаний, которым они обладают, они используют лишь для низменных плотских целей. И если они встречают человека, отличающегося тем, что он ищет истину и любит правду, старается отвергнуть ложь и лицемерие и отказаться от хвастовства и обмана, они делают его предметом своего презрения и насмешек…"


Много лет спустя Омар Хайям напишет свое знаменитое рубаи:


Эти два-три глупца, нахватавшись азов,

Вознесли себя в слуги вселенских основ.

Будь ослом с ними, норов ослиный таков,

Что зачислит в неверные всех не ослов.


В этом же предисловии к своему труду, чуть далее, Хайям пишет, что получил возможность написать эту книгу только благодаря покровительству судьи судей имама господина Абу Тахира. Любопытно, как Хайям, этот умный и проницательный человек, не склонный к раболепию ни в одном из своих произведений, вынужден описывать свои взаимоотношения с покровителем – "спонсором" своей научной работы:

"…Его присутствие расширило мою грудь, его общество возвысило мою славу, мое дело выросло от его света, и моя спина укрепилась от его щедрот и благодеяний. Благодаря моему приближению к его высокой резиденции я почувствовал себя обязанным восполнить то, что я потерял из-за превратностей судьбы, и кратко изложить то, что я изучил до мозга костей из философских вопросов. И я начал с перечисления этих видов алгебраических предложений, так как математические науки более всего заслуживают предпочтения…"

… Увы, и спустя десять веков можно либо делать карьеру, приносящую деньги, – либо заниматься наукой и поэзией, оставаясь нищим и зависимым …

Но вернемся к нашему герою. Вероятно, покровитель Хайяма – Абу Тахир – представил своего протеже бухарскому хакану Шамс ал-Мулуку. В источниках говорится, что правитель возвеличивал Хайяма, нередко сажая рядом с собой на трон.

В 1074 году, вскоре после того, как, не выдержав длительного противостояния сельджукам, хакан Шамс ал-Мулук признал себя вассалом султана Малик-шаха, Хайям был приглашен в столицу огромного Сельджукского государства Исфахан ко двору Малик-шаха для строительства и управления дворцовой обсерваторией и руководства реформой иранского солнечного календаря. 1074 год в жизни Омара Хайяма стал началом двадцатилетнего периода его особенно плодотворной научной деятельности.


По мнению большинства историков, годы правления султана Малик-шаха – период наибольшего подъема Сельджукского государства, расцвета науки и культуры, литературы и зодчества, широких просветительских преобразований. В Исфахане, также, как и в других крупнейших городах – Багдаде, Басре, Нишапуре, Балхе, Мерве, Герате, – были открыты учебно-научные академии (они назывались Низамийе — по имени визира Малик-шаха: Низама-ал-Мулка, которому история приписывает основную заслугу созидательной государственной деятельности султана Малик-шаха). Исфахан, и ранее славившийся своими культурными традициями и ценнейшими коллекциями рукописей, стал активно действующим научным центром. Достаточно сказать, что в Исфахане провел значительную часть своей жизни, читая лекции в одном из исфаханских медресе, гениальный Авиценна — Абу Али ибн Сина (980-1037).

Историк Ибн ал-Асир пишет о 1074 годе: "В этом году Низам ал-Мулк и султан Малик-шах собрали самых лучших астрономов… Для султана Малик-шаха была построена обсерватория, в ее создании участвовали лучшие астрономы: Омар ибн Ибрахим ал-Хайями, Абу-л-Музаффар ал-Исфарази, Маймун ибн Наджиб ал-Васити и другие. На создание обсерватории пошло очень много средств…"

За 5 лет ученые разработали новый календарь, отличавшийся высокой степенью точности. Этот календарь, получивший название "Маликшахово летоисчисление", имел в своей основе 33-летний период, включавший 8 високосных годов; високосные годы следовали 7 раз через 4 года и 1 раз – через 5 лет. Календарь, предложенный Хайямом, был на 7 секунд точнее действующего григорианского календаря (разработанного в XVI веке), где годовая ошибка составляет 26 секунд.

Почему-то этот календарь не был внедрен. Сам Хайям пишет, что "время не дало возможности султану закончить это дело…". Это удивительно, потому что есть данные, указывающие на то, что новый календарь был почти готов к марту 1079 года, а султан продолжал править до 1092. Конечно, исходя из реалий нашего времени, можно предположить, что ученые намеренно не спешили "закрывать финансируемый проект", занимаясь кроме календаря целым рядом других научных проблем. Как бы там ни было, уже в 1077 году Хайям заканчивает свой замечательный математический труд "Комментарии к трудностям во введениях книги Евклида", в 1080 году пишет философский "Трактат о бытие и долженствовании", а вскоре и другое философское сочинение – "Ответ на три вопроса". Более того, по предположениям биографов Хайяма, именно в Исфахане, в пору расцвета своего научного и жизненного благополучия, Хайям создал все свои четверостишия гедонистического характера.


Двадцатилетний относительно спокойный период жизни Омара Хайяма при дворе Малик-шаха оборвался в конце 1092 года, когда при невыясненных обстоятельствах скончался султан Малик-шах, а за месяц до этого был убит Низам ал-Мулк… Вдова Малик-шаха – Туркан-хатун, – опираясь на тюркскую гвардию "гулямов", добилась провозглашением султаном младшего сына – Махмуда, – которому едва исполнилось 5 лет, и, по сути, стала правительницей государства. Всех, некогда пользующихся покровительством Низама ал-Мулка, вдова недолюбливала. Омар Хайям еще некоторое время продолжал работать в обсерватории, но уже не получал ни прежней поддержки, ни прежнего содержания. Еще хуже пришлось ученому, когда султаном стал средний сын Малик-шаха – Санджар, – правивший сельджукским государством с 1118 по 1157 годы. В свое время Хайям вылечил его от оспы, унесшей жизнь его младшего брата Махмуда, но имел неосторожность среди придворных высказаться о вполне вероятном летальном исходе болезни. Сама фраза Хайяма – "мальчик внушает страх" – была истолкована изуродованным оспой будущим султаном совсем в другом смысле.

Исфахан после смерти Малик-шаха вскоре потерял статус царской резиденции и главного научного центра, столица была перенесена в Хорасан, в город Мерв. Хайям предпринимал отчаянные попытки заинтересовать новых правителей в своих научных трудах, связанных с обсерваторией. Он даже написал явно "популистскую" книгу "Навруз-наме" – об истории празднования Навруза, о предпосылках создания солнечного календаря и необходимости календарных реформ. Книга полна различных легенд и вымыслов, восхвалений царствующих особ, покровительствовавших наукам, примет и нравоучений. Увы, – книга не помогла, и вскоре обсерватория пришла в запустение и была закрыта.

О позднем периоде жизни Омара Хайяма известно также мало, как и о раннем. По некоторым данным, он какое-то время жил в Мерве, и, несмотря на немолодые годы, совершил паломничество в Мекку, чтобы заставить замолчать клеветников, создавших ему крамольную славу вероотступника. Видимо, это не помогло, и Хайям был вынужден вернуться в Нишапур, лишь изредка посещая Бухару и Балх. В сочинении Табризи "Дом радости" сообщается, что у Хайяма "никогда не было склонности к семейной жизни, и он не оставил потомства. Все, что осталось от него, – это четверостишия и хорошо известные сочинения по философии на арабском и персидском языках".


Кто знает, если бы семидесятилетний Омар Хайям – а примерно в этом возрасте он оставил карьеру и удалился в город детства, в свое одиночество, – кто знает, если бы он, окруженный вниманием сильных мира и заботами собственной семьи, остался до конца дней своих верным научным изысканиям и своим покровителям, – имел бы мир чудо поэзии Омара Хайяма, полное горьких прозрений и мудрости? Смог бы Хайям довести до совершенства свое поэтическое мастерство, отточив жанр рубаи до точности божественных откровений? Кто знает...

Вот что пишет об Омаре Хайяма русский исследователь творчества поэтов Востока Илья Брагинский в предисловии к сборнику "Звезды поэзии", изданному в Душанбе издательством "Ирфон" в 1984 г.:

"…Гуманистическая идея, пронизывающая классическую поэзию, достигла философской вершины в творчестве Омара Хайяма из Нишапура, древнего центра Хорасана. Выдающийся математик-астроном, автор математического открытия, впоследствии вновь сформулированного как "Бином Ньютона", составитель непревзойденного до нашего времени по точности календаря, философ-аристотельянец Омар Хайям стяжал всемирную славу своими рубаи. Эту исконно народную форму персидско-таджикского стиха избрал поэт для выражения своих затаенных мыслей, своего вольнодумства, доходившего до порога материалистического воззрения. В поэзии Хайяма выступает свободомыслящая личность, явно совпадающая с личностью самого поэта. Омару Хайяму приписывают более чем тысячу рубаи, но точно установить, какие принадлежат ему, а какие его последователям, возможно лишь весьма гипотетично, но хайямовским по типу и духу можно признать стих, в котором сочетается глубина, остроумие, отточенность формы с присутствием (не всегда явным, иногда – лишь в подтексте) самой личности великого вольнодумца. Удары хайямовским рубаи по обскурантизму, ханжеству, тупости, произволу, бесчеловечности были неотразимы. Четверостишие, либо составленное самим Хайямом, либо приписанное ему талантливым последователем, пущено в ход, в полет, передаваясь из уст в уста, и если оно по духу было хайямовским, то ни уничтожить, ни изъять его, как поступали с письменным произведением, было невозможно. Такому четверостишию обеспечена была вечность. Неумирающее, прошедшее проверку времени, такое рубаи является хайямовским, и оно свидетельствует, что существовали в классической поэзии в эпоху средних веков предельно лаконичные жемчужины гуманистического стиха, противостоящие духу средневековья. Философскую окрашенность носит и гуманистическая поэзия последующих классиков, которая так или иначе связана с еретической системой взглядов, в частности, с суфизмом…"


То, что поэзия Хайяма оставила глубокий след не только в поэзии Востока, но и в суфийской философии, и оказала огромное влияние на мировоззрение последующих поколений, несомненно. Об этом писали многие исследователи его творческого наследия. Приведем слова Идрис Шаха, музыканта и композитора, мыслителя и философа ХIX века: "Поэзия Омара Хайяма является частью суфийского наследия, она многозначна, и понимание ее само по себе уже является частью суфийской специализации". И действительно, поэзия Хайяма, простая на первый взгляд, полна глубины и непостижимой тайны воздействия на психику человека. Рубайят Хайяма – филигранно отточенные маленькие поэмы, уместившиеся в четырех строках, глубокие по содержанию и мысли, но выраженные простым языком, певучим и образным, – не только завоевали прочное место в сердцах многих поколений, но и вызвали к жизни тысячи подражаний и вольных пересказов на сотни языков мира.

Еще в XVIII веке английский поэт Э.Фицджеральд открыл западному читателю чудо поэзии Хайяма, сделав не только авторизованные переводы его рубайят, но и сотворив целую драматическую вариацию на темы поэзии Хайяма: «Книга о глиняных кувшинах», чем открыл путь вольной интерпретации его творчества тысячам поэтов-переводчиков. Достаточно сказать, что французский ученый Николас (Nikolas, “Les quatrains de Kheyam”, Pаris, 1867), работая над произведениями Хайяма с иранским суфием-переводчиком, сделал из поэта религиозного ортодокса, в то время как лучшие русские переводчики советского периода превратила Хайяма, согласно требованиям своей эпохи, не только в воинствующего атеиста, но и создала ему славу кабацкого философа и балагура. О передаче музыкального строя его поэзии, имеющей обилие внутренних рифм и аллитераций, и говорить не приходится…


Один из признанных переводчиков Омара Хайяма Семен Липкин признается в предисловии к сборнику рубайят Хайяма на русском языке: «…Хайям любил поиграть словом. Игра слов трудна и не всегда обязательна для воспроизведения на другом языке…" От таких утверждений всего один шаг до "непереводимости смысла".

Сегодня некоторые литературоведы приписывают перу Хайяма около 5000 рубайят. Народный поэт Таджикистана Гулрухсор Сафи в течение многих лет занималась анализом древних источников и пришла к выводу, – увы, тоже спорному, как и все, что касается исследований творчества Омара Хайяма, – что ему принадлежит не более 350 рубайят, что пыталась доказать в своей научной работе, вышедшей в Душанбе 3 года назад. В этой же книге она привела отобранные ею 350 рубайят, которые представляют читателю практически неизвестного миру Хайяма, – проницательного ученого с «немеркнущей верой» в божественное предназначение жизни, опьяненного каждым ее мгновением.

Заканчивая эти заметки, хотелось бы предложить на суд читателей новые переводы рубайят Омара Хайяма на русский язык. Я постаралась как можно ближе к оригиналу воспроизвести на русском языке рубайят Омара Хайяма, тщательно отобранные Гулрухсор Сафи и глубоко растолкованные таджикским ученым, знатоком персоязычной поэзии Азимом Аминовым. Я благодарна им от всей души за подаренное мне удивительное путешествие в глубь минувших веков.

В числе рубайят, предлагаемых вашему вниманию, – никогда не переводимые ранее и найденные Гулрухсор в пыли древних тегеранских библиотек, как жемчужины, многие века ожидавшие своего ловца…


Светлана Суслова


ОМАР ХАЙЯМ

РУБАЙЯТ


1


Солнце вечной небесной темницы – любовь.

Жизни всей золотая жар-птица – любовь.

Нет, любовь соловьиным стенаньям лишь снится.

Как со смертью с возлюбленной слиться – любовь!


2

То мы с чашей дружны, то рука на Коране,


Бесшабашно грешны, но честны в покаянье;

Переписчики тьмы в бирюзовом тумане –

И язычники мы, и почти мусульмане.


3


В мир приходим всегда и уходим мы в срок.

Неизвестен порог и неясен исток.

Этой тайны не выдаст ни рок, ни пророк:

Где конец, где начало у наших дорог?


4


Что о ладане, тая как дым, говорить,

Путь до ада мечтами о рае мостить?

В Книге Жизни давно предначертаны судьбы.

Как Всевышним дано, – так и выпадет быть.


5


С подсказки сатаны краса и блеск луны

Из ласки белены Тобой сотворены.

Полцарства мнимо – ложь замкнула ночи в сны;

Лекарства мимо льешь, когда мы все больны.


6


Алым утром хмель играет в чаше чудно!

Вздохи уда стонам лютни вторят чудно.

Лишь отшельник — он чудак, — не пьян от чуда,

Вот чудно! Но что вдали от нас он — чудно!


7


До тебя и меня были ночь и рассвет,

Свод вращался, точь-в-точь повторяя обет.

Осторожней иди же, по глине ступая, –

Прах красавицы топчешь, зрачков ее свет!


8


Знай, что с жизнью душа ускользает от нас.

Тайна тем хороша, что сокрыта от глаз.

Где горенья запас, – Бог от домыслов спас.

Так отпразднуй сейчас, что еще не угас!


9


Глянь: в разорванном платье бутон поутру

И над ним соловей – весь в любовном жару…

Задержись у цветка, он всего на мгновенье

Из земли появился на этом пиру.


10


Души вырвутся птицей — моя и твоя,

И сомкнутся гробницы — моя и твоя.

Минет срок, и сгодится в кирпич для гробницы

Плоть, что стала землицей, — моя и твоя.



11


Я воспевать вино уже давно привык,

Вино – оно само судьбы живой родник.

Аскет, коль разум твой – учитель в этой жизни,

Посмейся над собой, – ведь он мой ученик!


12


Будь начеку, ведь в счастье беды спят,

Меч времени подряд разит покой и лад;

И если жизнь в уста тебе халву положит —



следующая страница >>