shkolakz.ru 1 2 ... 12 13
Рик Теландер.


"Рай - это баскетбольная площадка."





Глава 1. «Май»

Заходя за угол Фостер и Ностранд, я вижу десятифутовый стальной забор и расплывчатые движения людей. Люди сидят на капотах и багажниках машин, жестикулируя, передавая друг другу коричневые бумажные пакеты и смеясь. Пятна на асфальте тускло переливаются, как нефтяная пленка на сером океане. Водосточные желобы забиты мусором. На входе в Фостер-парк мне приходится отскочить в сторону, чтобы пропустить компанию юных пацанов, катящихся на велосипедах. Когда я вышел из метро, я спросил у пожилой женщины с огромной грудью как мне попасть в парк, и пока она говорила, я невольно прикинул расовое соотношение вокруг меня: десять процентов белых, десять процентов латинос, восемьдесят процентов черных. При входе в парк меня приветствует затишье, как будто музыканты заканчивают выступление. Оно нарушается лишь звуком миллиона баскетбольных мячей, стучащих об асфальт.

Родни Паркер сейчас стоит на первом корте, застыв в тридцати футах от кольца, и медленно покручивает мяч. На нем красные кроссовки, длинные спортивные штаны и солнечный козырек, который разделяет его афро, как луч солнца делит два кучевых облака. Его язык направлен в сторону и в броске его тело изгибается как у гольфиста, делающего удар клюшкой по мячу. Мяч высоко взлетает и проходит через металлическое кольцо, а Родни взрывается смехом. 'О, Господи: Какой бросок! Плати, Клэренс. Кто следующий, у кого деньги есть!'

В 1966 Родни со своей женой и двумя детьми переехали из района Восточный Нью-Йорк в Вандервиир: спальный район, который как в ладонь захватывает Фостер-парк с восточной и северной сторон. В то время эта территория была, в основном, занята евреями, ирландцами и итальянцами. Тут находилось множество аккуратных бакалей, кафешек и цветочных магазинчиков. Паркеры были в числе первых черных, переехавших в Вандервиир, и Родни, фанат баскетбола с детства, стал одним из первых черных, тусующихся в Фостер-парке.


Вскоре Родни организовывал игры между белыми игроками района и своими черными друзьями из Восточного Нью-Йорка и Бедфорд-Стайвезант. По выходным он возвышался королем над этими подчастую дикими соревнованиями; обычно в составе команды, которая иногда включала в себя звезд колледжей, а также профессионалов. Он был везде: кричал, судил, спорил на деньги, что попадет с тридцати футов, при двухстах, а то и трехстах зрителей, вопивших с трибун. Для идентификационных целей площадка стала называться 'Парк Родни'.

Тогда, как и сейчас, Родни занимался перепродажей билетов на спортивные состязания. Благодаря этому занятию он всегда находился на больших играх и знал большинство спортивных звезд. Он уже к тому времени знал нескольких баскетбольных героев из своего района, среди которых были Ленни Уилкенс и Конни Хоккинс, и пользуясь связями, созданными его работой, Родни рассказывал заинтересованным тренерам, скаутам и прочим заинтересованным лицам о игроках Бруклина.

Родни, чье образование закончилось в девятом классе и чьи баскетбольные таланты никогда не были выше среднего, извлекал из своего хобби персональную пользу. 'Я могу делать такие вещи, которые не под силу остальным,'- повторял он. Он помогал ребятам получить стипендии в колледжах, он заставлял их продолжать учиться в школах, он получал для них скидки в баскетбольных лагерях, он даже помог устроить просмотр в Нью-Йорк Метс (профессиональная бейсбольная команда Нью-Йорка - прим. пер.) для двух белых бейсболистов. Он стал известен как кто-то, кто мог бы помочь игроку, который не мог пробиться никуда сам. Дети говорили, что Родни знает всех в мире.

Теперь, увидев меня возле забора, он подходит и требует, чтобы я немедленно вступал в игру, чтобы лучше познакомиться с 'ребятами'. Он врывается в толпу игроков и раздает команды налево и направо. Это 'чернота' - молодые люди, населяющие каждую площадку в Нью-Йорк-Сити каждое лето напролет. Безликие, серьезные, апатичные, талантливые, надеющиеся, безнадежные - они действующие лица каждой драмы гетто. Они двигаются туда-сюда, исполняя приказы Родни.


Мяч отскакивает от одного из игроков, и прикатывается в руки к маленькому мальчику, сидящему за линией аута. Он с радостью стучит им об асфальт.

'Дай сюда мяч, пока я тебе ногу в задницу не затолкал на пять футов и не утрамбовал твои мозги,' - кричит хмурый игрок Келвин Фрэнкс.

Мальчик извивается в насмешке и продолжает стучать мяч. Фрэнкс делает выпад в его сторону, и малыш, бросив мяч, улетает стрелой на улицу через дыру в заборе.

Фрэнкс берет мяч и начинает говорить с самим собой. 'Келвин Фрэнкс с мячом! О, черт! Это плохой парень! Он поднимает в воздух одного, обыгрывает другого! Он как будто катится на колесах... Толпа встает на ноги, чтобы посмотреть на эту звезду!' Фрэнкс бросает, мяч прокручивается по дужке как глобус вокруг своей оси, и съезжает с нее. 'Фол! Да его разделали как на бойне. Фрэнкс отправляется на линию штрафных.'

Солнца больше нет. Он село в городском фальшивом закате за соседние здания. Старые женщины дремлют возле детских горок.

Какой-то парень обнаруживает своего младшего брата, который должен был выполнить кое-какие поручения дома, а вместо этого сидит и дуется в карты. 'Я тебе задницу надеру!' - кричит он и бьет брата по лицу. Недоросль убегает из парка, зажав нос, из которого льется кровь. Его приятели-партнеры по игре смеются и подбирают его карты. Звуки разбивающегося стекла поднимаются над голосами, формируя затейливый гобелен, с вплетенной музыкой-soul и сиренами полицейских машин.

Меня определяют в команду с четырьмя местными, и игра начинается. Родни выходит в аут и принимает роль тренера. Он кричит на игроков, чтобы те больше пасовали, чтобы не выглядеть идиотами.Неужто они хотят провести свои бесполезные жизни будучи никем и живя в гетто? Пас, защита. 'Вы безнадежны! Четырнадцатилетний Альберт Кинг убил вас всех!' - горланит он.

'Родни! Друган! Так делают профессионалы! - кричит Келвин Фрэнкс. - Карим Абдул-Джаббар пришел поиграть в Фостер-парк.'


Фонарей в парке нет, и видимость быстро пропадает. Как мне сказали прошлым летом, фонари убрали отсюда несколько лет назад, чтобы ребятня не играла в баскетбол ночи напролет.

'Что?! Что тут творится?' - говорит коренастый юнец по имени Пабло Билли: его глаза широко раскрываются с подчеркнуто издевательским удивлением, когда он проводит мяч между ног и отдает пас за спиной.

'Бум!!!'- вопит Фрэнкс.

'Тебе хана, cкунс,' - отвечает Ллойд Хилл, тощий форвард ростом 190 сантиметров с большими желтоватыми глазами и руками, напоминающими виноградные лозы.

'Вот идет уличная пятерка! Танцуем джайв! Опа-опа!'

'Посмотри, что он творит! - выкрикивает вывернувшийся из толпы Клэренс, очевидно, имея ввиду самого себя. - Его тело просто выкрутилось вот так!'

Фолы становятся все жестче. Броски в движении (лэйапы) и проходы под кольцо означают кровь. Я не считаю себя плохим игроком: низкорослый форвард, я бы мог выступать за некоторые средние школьные команды, но здесь я отпасовываю каждый раз как только получаю мяч, потому что не хочу показаться дураком. Игроки буквально перепрыгивают через мою голову.

'Развел, поджарил и подал на ...' Юнец по имени Эдди пытается бросить, но мяч эффектно отшибается защитником аж на противоположную половину поля, обрывая комментарий Эдди на полуслове.

'Убирай свое дерьмо отсюда,' - говорит некто 'Мьюзик' (или 'Музыка').

Высотки Вандервиира возвышаются слева от нас как темно-красная крепость, защищающая нас от неба; глубоко внутри домов телевизоры мигают как синхронизированные свечи. Комплекс занимает четыре квартала и вмещает почти десять тысяч людей, маленький американский городок. Когда-то - не более десяти лет назад - Вандервиир был полностью белым. Флэтбуш (исходящее из словосочетания Vlacke Bos, означающего на датском 'деревянная равнина') был прибежищем белых рабочих среднего класса, которые покинули Манхэттен и внутренний Бруклин, надеясь, что проблемы большого города досюда не дотянутся.


Поселившись в этом районе, Родни и другие черные начали цепную реакцию. В считанные дни белые начали уезжать. Объявления 'Сдается в аренду' появлялись как только рентованные машины и грузовики отвозили семьи дальше в сторону Канарси, Шипсхед Бэя и Лонг Айленда. Массовый уход не прекращался до 1970, пока белых осталось меньше половины. К 1974 белых осталось мизерное количество и Вандервиир стал полностью черным, примерно половину из которых составляли иммигранты из Вест-Индии, а другую половину - 'аборигены'. Скоро стали появляться обычные признаки распада - битое стекло, граффити на стенах, мусор и изуродованные здания: все это можно было предсказать наперед.

Если у этого разложения и были хоть какие-то позитивные стороны, то это отразилось на кортах Фостер-парка, где развивались новый уровень и стиль баскетбола. Буквально за ночь формировались потрясающие прыжковые игроки - липеры, и маги мяча - болл-хэндлеры. Образцовая игра и подготовленные броски растворились, превратившись в умопомрачительные данки и обманные движения. Черные игроки, казалось,.больше вкладывали в дело душу. Отказываясь следовать устоям, они постоянно экспериментировали и 'делали вещи' на корте. Скоро они контролировали темп на всех площадках между Фостер и Фаррагут Авеню, а белые, изредка приходившие сюда, как когда-то делали черные, выглядели скованными и движениями походили на роботов.

Для Родни - это было правосудие. 'Черным принадлежит город, - говорил он. - Игра тоже должна принадлежать им.'

Но как рос талант, так росли и проблемы. Почти каждый мальчик приходил из разбитой семьи и находился (или когда-то находился) в той или иной неприятности. Умножился атлетический потенциал, но удвоился риск.

Я думаю об этом, держа своего игрока. А как у него обстоит жизнь, есть ли у него мечты? Он меня отсекает от кольца, а я отталкиваю его, чувствуя как гулко бьется его сердце, ощутимо ударяя сквозь майку.

Уже совсем темно. Желтоватые веснушки уличного фонаря просвечивают через дерево, но до земли не долетают. Партнеры и противники слились в одно целое и все, что я могу, это лишь держать своего игрока и не дать ему исчезнуть. Родни по-прежнему кричит: 'Пасуй, черт подери! Пасуй как Дэнни Одумс! На подбор! Я смотрю! Смотрю есть ли среди вас птица, которая сможет вылететь из гетто?'


Пасы становятся все опаснее, принимая вид темных болидов, которые не двигаются, а просто становятся больше и чернее, пока руки не выбрасываются вперед, что защитить тело или лицо. Первый мяч, впечатывающийся в лицо игрока, вызывается злорадное улюлюканье.

Ллойд Хилл делает свой коронный 'бросок в прыжке стоя', и мяч исчезает в ночи. В реальность его возвращает резкий хруст: мяч прилетел кому-то в палец.

'Оооо.. Ч-ч-черт! Дерни это говно, Леон! Весь палец скрючился.' Поврежденный сустав зажимается мертвой хваткой. Похожий на предыдущий хруст. Вопль громче прежнего, после которого следует недовльное бурчание: '...Да ща вроде полегче...'

'Где Фрэнкс? - кричит Ллойд Хилл. - Куда делся? Я его ж тут убиваю.'

Фрэнкс возникает со стороны.

'Нету.'

'Чего нету?' - спрашивает Ллойд.

'Велика.'

'Какого велика?'

'Моего велика.'

'У тебя же нету велика, придурок.'

'Мне друг дал погонять. Я его там поставил.'

Маленькие дети появляются как призраки из темноты. Выбив из рук у Родни мяч, они убегают играть во время нашего перерыва на дальнее кольцо.

'Вот дерьмо, Фрэнкс, это уже не смешно.'

'Это ужасно.'

'Смеяться не могу. Хи-хи-хи.'

'Пять секунд и нет. Да кто угодно мог прийти и уехать.'

'Ха-ха-ха... Тут воруют в гетто.'

'Какой-то мудак несчастный. Уже, наверно, до Фултон-стрит доехал.'

'Хо-хо-хо-ха... Педали крутит. Всю жопу открутил в cраном гетто...'

'В настоящем Гет-то...' - Фрэнкс тоже истерически хохочет, прихлопывая в ладоши.

Полная темнота. Старики разошлись по домам. Медленно ползающие вокруг оранжевые точки лучиков фонарного света то и дело выявляют группки подростков, дующих косяки под деревьями. Рядом идут еще две баскетбольных игры, но дальную только слышно. Я задумываюсь, что же я тут делаю: в этой игре, в таких условиях. Играть в баскетбол в темноте - это акт сумасшедшей преданности; все равно, что рыбачить в песке. Я знаю, что скоро чей-то резкий пас разобьет мне нос.


Мяч возвращен, и игра возобновляется. Смех утихает, а велосипед забыт. Все еще бегают, а я уже ослеп. Следить за игрой ушами я не могу. Родни кричит, но не существует. При вбросе мяча из аута, я тихо ухожу с площадки.

'Эй, стоп! - говорит Ллойд. - А где-то белый чувак, что играл за нас?'

'Да, нас только четверо, - пересчитывает кто-то. - Куда он делся, Род?' - все осматриваются по сторонам.

'Он вроде за водой пошел. Не привык он к такому дерьму. Слабак. Да ладно, возьмите просто кого-нибудь другого.'

'Давай, малыш, - говорит высокий игрок по прозвищу 'Муза' (или 'Музыка'), одному из болтающихся в ауте. - Нажми на этого чувака. Не дай ему в небо улетать.'

С расстояния в тридцать футов я едва различаю редкие вспышки медальонов, попадающих в свет фонарей Фостер-Авеню. Я изможден и с блаженством вытираю лицо футболкой и разминаю отекшие колени. Я слышу голоса игроков и мне кажется, что они могут здесь быть всю ночь.

В гетто Бруклина распространено суждение, что плохой мальчик становится бандитом, хороший - играет в баскетбол. В самом деле, не говоря про преступления и лень, больше парню и заняться нечем. Спросить кого-нибудь из Браунсвилла, Бедфорд-Стайвезант, Ист-Нью-Йорка про их молодые года, значит получить вариации двух ответов: 'я стусовался с плохими парнями', или 'я играл в баскетбол.'

Конечно, это не означает, что эти два понятия взаимо исключающие. В Гарлеме, юные члены уличных банд играют на сотни долларов. Пистолеты оттопыривают их карманы, а их Роллс-Ройсы, как праздничные кареты, припаркованы на грязных улицах. Память гетто коротка, но завсегдатаи площадок на скоро забудут таких талантов как Пии Вии Киркланд: быстрого, как молния, защитника, который приносил мешки денег и ставил вокруг охрану на то время, пока он сводил с ума своих противников очередной серией ошеломляющих приемов. Ему даже предлагали попробовать силы в профессиональных командах, но, говорят, он расхохотался, когда узнал сумму контракта. Согласно последним слухам, на улицах он больше не играл, зато набирал по 70 очков в игру, выступая за команду одной из федеральных тюрем в Льюисбурге, Пенсильвания.


В Бруклине большинство ребят помнят времена, когда банда устанавливала контроль над площадкой, устанавливая иерархию, распространявшуюся даже на самые дальние корты. Обычно некоторые лучшие недисциплинированные игроки были членами таких банд как Черные Пики или Веселые Топтуны Браунсвилла. Баскетбольный талант, пущенный коту под хвост в тюрьмах Нью-Йорка может дать фору многим университетам. Как сказал тренер тюрьмы Обурн: 'Здесь у нас траснсплантированная площадка гетто.'

Вообщем, в принцип, два поведения - называйте их хорошее и плохое - должны быть разделены и должен быть произведен выбор. Баскетбол или нет.

Джим МакМиллиан, недавно покинувший НБА 196-сантиметровый форвард, вспоминает, что когда его семья перехала в Ист-Нью-Йорк, он был вынужден принять решение о своем будущем.

'Мне было 13 и я в баскетбол-то никогда не играл. Я не знал никого и боялся всего. Я просто шел в парк на Саттер и Эшфорд и бросал один. У меня была слабенькая надежда, что может быть когда-нибудь я буду лучше, но мне тогда баскетбол и, в принципе, не нравился. Я не смотрел игры по ТВ, у меня не было кумиров. Я так все воспринимал, потому что был очень замкнут.

Потом я начал играть постоянно. А когда ты это делаешь, то становится тяжело. Банды, быки, все идут против тебя. Приходится терпеть всяческие издевательства. И нужно постоянно быть начеку, чтобы избежать очередного пинка или подобного унижения.'

Одиночество было для МакМиллиана благословением, потому что он относительно избежал давления. Но самое позитивное влияние на него оказал один быстро-говорящий человек.

'Этот парень постоянно приходил в парк. Ему, наверно, было около 25, и я помню, у него было много денег. По крайней мере, так казалось, потому что он постоянно доставал большую пачку купюр и отщипывал несколько, чтобы купить сэндвичей или содовой для всех игравших. Он всегда улыбался и его похоже знали все, кроме меня.

Потом однажды он подошел ко мне после игры и стал задвать вопросы, сколько мне лет, как давно я уже играю, хочу ли играть в других парках. Он сказал, что может помочь устроить меня в хорошую школу, если я буду продолжать много трудиться.


Он, казалось, знает все не только про баскетбол, но и про общество и про мир. Я спросил как его зовут; он сказал: 'Родни Паркер', и с этого все началось.'

Родни Паркер (на верхнем фото), живший всего в двух кварталах от МакМиллиана, оставался гидом юнца, когда он уже стал взрослым и играл в НБА. Родни покупал ему кроссовки; обучал стратегии; специально проигрывал ему деньги, чтобы пацан не умер с голоду, а потом тщетно пытался обыграть атлета, расцветшего до школьной сборной города, а потом и всей Америки. Никаких подтекстов не было. Родни всегда был там, оказывал поддержку и давал совет, который бы Мак получал, будь у него отец.

Когда пришло время выбирать колледж, Родни удостоверился, что МакМиллиан пойдет на самый верх. Решив, что Лига Плюща будет хорошим местом для этого драгоценного камня, Родни начал ездить в Колумбийский университет в Манхэттене; навещать тренеров, профессоров, администраторов, буквально, уговаривая их принять своего воспитанника в элитную школу.

Сегодня МакМиллиан, заработавший кучу денег в НБА и мудро их инвестировавший, качает головой, когда речт заходит о его судьбе. 'Родни Паркер оказал громадное влияние на мою жизнь. Он просто вырастил меня.'

Таинственный меценат - это крайне подозрительная вещь в гетто, где никто ничего за так не делает. Некоторым так же повезло как и МакМиллиану, но многим такое счастье не улыбнулось. Оглядываясь назад, МакМиллиан изумляется, что деньги никогда в их отношениях не играли никакой роли. 'Сложно объяснить, о Родни, как ребенок. Когда он кого-то устраивает, он радуется как будто только что полностью собрал паззл. Я думаю, что вместо денег и известности, он бы предпочел иметь свой стол и телефон - свой маленький офис.'

Многие игроки площадки имели дела с Родни просто потому, что им нечего было терять.

Одним из таких был невероятно худой робкий юнец по имени Дэнни Одумс (на фото вместе с автором книги.), который в детстве был настолько тощий, что ему приходилось носить подтяжки, чтобы с него не сваливались штаны. Его Родни заметил болтающимся возле кортов Вандервиира осенью 1970. Дэнни был старшеклассником в близлежащей Эразмус Хай Скул, хотя, очевидно, с учебой у него были большие проблемы. С шестого этажа из своего окна Родни наблюдал, как каждое утро Одумс в уличной одежде продолжает бросать по кольцу.


Дэнни играл за баскетбольную команду школы, но скоро ему это запретили (в американских учебных заведениях студент, выступающий за какую-либо спортивную команду, обязан поддерживать минимальный уровень оценок; иначе он дисквалифицируется за неуспеваемость - прим. пер.), и к весне он не получил ни школьного диплома, ни единого пригласительного письма из колледжа. Позднее летом Родни сказал Дэнни, что может помочь ему устроиться в подготовительную к колледжу школу еще на год. Дэнни был слишком напуган, чтобы ответить; он просто кивнул головой, что, типа, да, это было бы неплохо.

Ранее Родни прослышал от главного тренера университета Фордхэм, что академия Гленн Спрингс на севере штата Нью-Йорк ищет таланты из гетто для 'полирования' и 'определения в колледж.' Родни связался с подготовительной школой и гарантировал им лучшую баскетбольную команду штата, при условии, что они дадут ему набирать команду самому.

Они согласились, и летом он собрал одиннадцать игроков из восьми разных школ Бруклина. Двух других он отослал в школы Пеннсильвании и Миннесоты. Для Одумса он до октября не мог найти места, которым в итоге оказалась школа Св. Томаса Мора в Колчестере, Коннектикут.

Но самое примечательное событие того лета свалилось как снег на голову. На турнире в Хобокене, Нью-Джерси, на разминке перед игрой Родни обратил внимание на кривоного, костлявого, с раскосыми глазами, примерно 196-сантиметровго игрока - партнера Дэнни по команде - у которого было столько же высокомерия, сколько застенчивости у Дэнни. Но это было оправдано. Во время лэйапов он парил в воздухе и, кривляясь перед публикой, заколачивал один мяч в корзину за другим. Иногда он крутился в воздухе и взлетал для броска со средней дистанции или мгякой 'бомбы' из-за трехочковой.

Один из зрителей сказал Родни, что этого парня называют 'Флай' ('Муха'). Фамилия Флая была Вильямс и он был родом из Браунсвилла, Бруклин. Зритель добавил: 'У него настрой как у убийцы.' Но Родни был глух ко всему; он был поражен огромным талантом парня, который он видел в каждом его движении.


'Мне нужен Флай,' - подумал он.

В игре Флай, получивший прозвище на площадках Бруклина за полеты с мячом, начал бросать чуть ли не с половины поля. Он размахивал руками, тыкал пальцем в оппонентов, корчил рожи как актер-мимик. Временами он так запутывал защитников в их собственных ногах, что хохотал, проносясь мимо них.

Противники были разбиты наголову. Дэнни играл с неожиданным хладнокровием, великолепно пасуя и набрав 26 очков. Но толпой завладел Флай. Он набрал 50.

Как у многих игроков, уже бывших в конюшне Родни, у Флая тоже было полно проблем - отца нет, диплома нет, стипендии нет - и для Родни, обладавшего талантом говорить, не составило большого труда убедить Флая в том, что ему нужна помощь извне, и что Гленн Спрингс - его лучшая альтернатива.

И хотя они сдружились, Родни интуитивно осознавал, что Флай, в самом деле, был сложный фрукт, может быть даже, хотя Родни этого не хотел признавать, невозможный. Иногда Флай выглядел как пародия на выходца из гетто. Его дикая, непредсказуемая, настороженная психика, казалась настолько пойманной в ловушку окружающей среды, что делала практически невозможным заданием различить, где кончалась личность и начиналась актерская игра. В Гленн Спрингс Флай хвастался шрамами от пуль на ноге и дрался, когда хотел. Иногда во время игр он убегал с мячом в аут, чтобы попить воды, а как-то раз уселся посреди площадки, пока другая команда канителилась по каким-то причинам. 'Флай не был обычным продуктом гетто, - сказал директор школы Джон Пулос. - Даже ребята из Бруклина его боялись.'

Несмотря на подобного роды проблемы, Гленн Спрингс достигли первого места в штате, и Флай был награжден правом выступать за сборную страны. Родни испытывал смешанные чувства по поводу своего самого большого улова, но когда бы он не видел Флая в игре, он терял над собой контроль. 'То, что делает Флай - нереально!' - таков был его крик.

Однако даже при его способностях, колледжи не заваливали Флая письмами. У него была твердо устоявшаяся репутация беспредельщика. И хотя он говорил прессе, что ему приходится перерывать кучу из двухсот-трехсот писем, на самом деле, только две-три школы действительно проявили к нему интерес. Из них Родни выбрал неизвестный доселе Университет Остин Пии в Кларксвилле, Теннеси, частично потому что тренер Лэйк Келли казался наиболее подготовленным к неприятностям и частично, потому что Родни мог послать туда в качестве багажа Дэнни Одумса и ее двух ребят.


Поведение Флая на когда-то незаметном кампусе, названном в честь губернатора эры Запрета, было вполне предсказуемым. 'Возбуждение? О, да, - сказал он. - Мы ездим в центр по субботам и смотрим как разгружают траки.' Чтобы хоть как-то развлечься Флай рассказывал историии об ужасах Бруклина и вскоре вся Южная пресса называла его 'Флай Флэтбуша' и цитировала каждое его слово. На игры он надевал высокие черные кроссовки и шорты задом наперед. Он махал зрителям, раздавал воздушные поцелуи, а несколько раз испускал пугающий боевой клич. Никто из местных такого раньше не видел. Впрочем как и противники, и к середине сезона Флай набирал в среднем по 34 очка за игру - первый во всей студенческой лиге.

К концу года Остин Пии впервые в истории выиграл конференцию Долины Огайо и продолжил свое победное шествие, смяв на пути, национально известный Джексонвилл, прежде чем проиграть в региональном полуфинале NCAA университету Кентакки. Плакаты в Кларксвилле гласили: 'Флай - уступит только сексу!'

Следующий сезон, 1973-74, был почти такой же, только больше всего - больше очков, больше наклеек на бамперах, значков, ни с чем несравнимого клича 'Флай открыт! Вперед Пии!', больше боевых криков (приведших к исключению на несколько игр в середине сезона), и опять участие в чемпионате лиги и обиднейший проигрыш Нотр-Даму в региональных финалах. Флай закончил третьим в нации по очкам, и многие думали, что ему открыт путь в сборную Америки.

Постройка 10,000-местного стадиона была ускорена и, по слухам, он должен был быть готов к началу следующего сезона. Неофициально он назывался 'Дом, который построил Флай.'

Родни знал, что из всех игроков, которых он вырастил, Флай был тем самым, который мог бы действительно сделать его известным, сделать его звездой в его деле. Кроме престижа, он также хотел и заработать большие деньги; Флай мог вознаградить его за его услуги. В самом деле, несколько профессональных клубов уже справлялись о доступности Флая. У Родни уже давно таких ребят не было с времен Джима МакМиллиана шестью годами раньше. Будущее выглядело таким же ярким и прекрасным как восход над районом Квинс.


Родни волновало лишь одно обстоятельство: пронеслись слухи, что Флай, Дэнни и еще 22 других игрока в Долине Огайо могут быть дисквалифицированы из-за подтасованных результатов вступительных экзаменов. Но даже если Флай и не смог бы вернуться в Остин Пии, вокруг было полно других возможностей - другие колледжи, АБА, НБА. Человек с атлетическими способностями Флая держал спортивный мир в своей ладони.

В середине мая, когда я приехал снова играть в ту беспросветную игру, Родни был очень возбужден, с нетерпением ожидая возвращения своих ребят.

'Я что хочу сделать, - говорит Родни, проходя через свою захламленную квартиру и вставляя в рот верхнюю челюсть. - Это организовать фермерскую систему. Отыскивать на площадках Бруклина ребят в возрасте 12-13 лет и работать с ними с девятого класса, оттачивать их до уровня профессионалов. Я бы заботился о них, был бы их 'отцом', кто мог бы и по плечу похлопать и советом помочь: рассказать как жизнь устроена.'

Это знакомая тема. Но даже в лучшем случае - это лишь запутанная мечта, потому что Родни, несмотря на свои уличные связи, понятия не имеет как устроен настоящий мир бизнеса - сплетение переговоров, контрактов и адвокатурных интерпретаций.

Его жизнь - перепродажа билетов, и он в этом хорош. Позднее я пойду с ним в одно из таких путешествий и восхищусь тем, как он продает и покупает, оставляя меня далеко позади в перебежках от ворот до касс и парковок по запутанному кругу.

Перебирая кучу одежды с символикой различных колледжей, он вытягивает одну футболку и повязку. 'Там золотая жила талантов, - говорит он. - В Бруклине, на Флэтбуше, в этом парке. Тренер одного из университетов сказал мне как-то, чтоесли бы мог, то он бы завербовал в свою команду весь район.'

Родни делает неопределенный жест в сторону Фостер-парка, который включает в себя ромб бейсбольного поля, высохщий бассейн, дремучий лес гимнастических перекладин, шесть кортов для хэндболла (игра, целью которой для нескольких человек ставится отбивание маленького резинового мяча от глухой стены - прим. пер.), шесть для баскетбола, и при этом - ни единой травинки. Если принять во внимание лишь одни цифры, можно понять почему баскетбол называется городской игрой: бейсбольное поле вместит 18-20 игроков, хэндбольные корты - 24 человека, баскетбольные - 60 или даже 120, если игры будут идти на одно кольцо. И хотя в Бруклине можно бесконечно долго искать зеленое поле для гольфа или теннисные корты, едва ли можно пройти два квартала, не увидев разлинованного асфальта и шестов с щитами и кольцами.


Экономика баскетбола тоже верна. 'Для десяти человек все, что нужно - это кроссовки, кольцо и мяч, - говорит Родни. - Хотя, в принципе, можно даже обойтись и без кроссовок.'

Родни выглядывает в окно: 'Посмотри. Сколько сейчас? Десять утра и все забито. С хорошими ребятами, с ребятами, пашущими до полусерти, потому что они знают как им повезло, я могу творить чудеса. Джим МакМиллиан был настолько беден, что ему приходилось затыкать картоном дыры в подошвах. Но у него было огромнейшее усердие, что я когда-либо видел. Но такое не всегда происходит. На площадках Бруклина полно всяких идиотов.'

Два года назад, после того как в газетах появились статьи о том, как Родни помог нескольким счастливчикам, его стали осаждать с просьбами о помощи. Молодежь приставала к нему на улицах, упрашивая помочь им устроиться в школу, дать им еще один шанс. Родни за ночь превратился в волшебника и чудотворца. Матери писали жалобные письма, полные ошибок, умоляя его взять их мальчиков, которые были или на наркотиках или в бандах, и, потянув за секретный рычаг, сделать их хорошими.'

Но Родни считал, что у него есть оправдание для отказов несчастным. 'Когда я раньше перепродавал билеты, я стоял возле цирка, может, с сотней билетов. В кассе пусто, я продаю билеты за двойную цену, и они разметаются. А за мной все эти бедные матери из Бруклина и Гарлема, приехавшие на метро со своими детьми, которые не могут купить билет и за десять долларов. Они проклюинают меня и умоляют, а их дети плачут. Но что я сделаю? Их так много, что я бы разорился если б сдался.'

Все равно из-за слабости, исходящей из тяги к геройству, он сделал исключения для особых игроков. Когда он увидел, как выделывается на играх Муха, он сказал тренеру отослать его домой, потому что Муха разрушит программу и для остальных тоже. Но со временем Муха, завоевав множество наград, стал 'коронованным инфант терибль' Остин Пии, и Родни со своими претензиями увял.

'Большинству моих ребят дается лишь один щанс, - пожимает плечами Родни. - Но Муха мог бы спалить всю школу, и они бы его все равно пустили назад.'


Проталкивание Мухи, поставленное на широкую ногу, включало в себя бесплатные путевки в баскетбольные лагеря, контакты со спортивными журналистами и даже один раз у него взяли интервью, транслировавшееся по телевизору, во время большого перерыва на игре Никс. Когда Денвер Рокетс из АБА связались с Родни, чтобы обсудить возможность немедленного попадания в Мухи в профессионалы, Родни направился в Манхэттен на встречу со спортивным агентом Лю Шафелем. 'Он пришел ко мне, - скажет Шафель, - потому что он слышал, что я лучший. А для Мухи он только выбирал лучшее.'

Между тем Муха продолжал жить своей рутинной жизнью в Кларксвилле, совмещая дикость на корте со спокойной обыденностью в учебе. Кое-кто начал говорить Родни, что Муха просто его использует. Это оказало кое-какое на него влияние, и, когда Муха не явился на встречу с Родни и Шафелем, не предоставив никакого объяснения, кроме как что самолет взлетел без него, Родни был в ужасе. 'Может быть он нашел себе другого агента! Может быть 30 агентов! Пацан же ничего не знает о продвижении. Он знает только Браунсвилл и может быть крутым на углу.'

Имя Мухи было поставлено на 'черновик' драфта НБА, назначенного на 29 мая; политический ход Шафеля, позволявший ему определить ценность Мухи как в НБА, так и в АБА. Условия давали Мухе право вычеркнуть свое имя из списка даже за час до начала драфта, если он захочет остаться в школе. Когда Родни позвонил Мухе, он был ошарашен заявлением того о желании остаться в Остин Пии на третий курс. 'Только не говори мне, что это ради образования,' - вокликнул Родни. 'Мне тут нравится, - сказал Муха. - Люди хорошо ко мне относятся. Я крут!' 'Пойми, профессионалы грызутся из-за тебя! - кричал Родни. - Денвер предлагает миллион, Муха! Миллион!'

Он убедил Муху по крайней мере не снимать свое имя с драфта, пока Шафель не предоставит цифры по НБА. Муха казался вовсе невпечатленным, несмотря на то, что профессиоональная карьера и большие деньги всегда были его мечтой. 'Просто не снимай своего имени. И, Муха, не делай глупостей.' 'Все ништяк, Родни.'


Закончив притоптывать ногой и завязывать кроссовки, пара которых обычно не держится дольше месяца, Родни берет пачку счетов за спекулирование билетами на стадиона Шиа и направляется к метро.

Проходя мимо парка, он начинает говорить о проблемах, которые он видит в своих игроках. Как фермер, способный определить грядущую непогоду, по боли в пальце ноги, Родни подчастую довольно неплохой психолог.

'Ребята из гетто терпеть не могут приказов, - говорит он. - Знаешь почему? Потому что у 90% из них никогда не было отцов. Единственные мужчины, крутые в их восприятии, это те, кто тусуется на углу. Они не терпят, когда на них кричат, даже если это ради их же блага, потому что 'мужику' в их понимании никто никогда не говорит, что делать.'

Прежде чем заскочить на станцию Ньюкирк, Родни покупает газету в бакалее; одну из трех-четырех обычно прочитываемых им за день. Читает он медленно и только спортивные колонки и криминальную хронику. Спускаясь по ступенькам, он вдруг встает как вкопанный. Заголовок спортивной секии Дэйли Ньюс гласит: 'Уильямс планирует остаться в Остин Пии', и Родни медленно начинает читать вслух статью.

'Джеймс 'Муха' Вильямс говорит, что отвергает все предложения играть в профессиональных клубах. Уильямс, набиравший, по 27.9 очка в игру в прошлом сезоне и 29.5 будучи новичком, сказал что отправил письмо в штаб-квартиру НБА с просьбой снять свое имя с драфта.'

До драфта еще шесть дней и предложения НБА только начали материализовываться. Никто не говорил Мухе убирать свое имя.

Приближающийся поезд '3' гремит под землей как гигантский крот. 'Тупой идиот! - рычит Родни, прыгая по ступенькам вниз.

В парке скамейки с утра забиты местными игроками. Сезон начался, и воздух полно энтузиазма и ожидания того, что принесет лет: тепло солнца и ночные танцы на улице, фургончики с мороженым, девочки в обтягивающих маечках, пляжи, споры и драки, пиво и марихуана, соревнования.


Дэнни Одумс только что возвратился из школы и сидит, раздвинув ноги рядом с Марио Доннава, еще одним воспитанником Родни, вернувшимся из университета Св. Фрэнсиса в Лоретто, Пеннсильвания. Эти двое - любимцы Родни за свое серьезное отношение и они ставятся в пример всем остальным. Многие ребята из парка видели Дэнни по телевизору в игре против Нотр-Дама и пришли отдать почтение. Рядом с Марио развалился Келвин Фрэнкс, один из ночных игроков полторы недели назад. Изначально он был одним из воспитанников Родни, феноменально быстрый, но недисциплинированный игрок со склонностью к паясничанью и внезапным молчаниям. Родни отослал его в Гленн Спрингс на второй год обучения в Бойз Хай и к выпуску готовил стипендию в маленьком колледже Майами, Оклахома.

Фрэнкс продержался там ровно пять дней и вылетел до того, как еще начались занятия. Ни он, ни его семья не были в состоянии оплатить 500-долларовый счет (для обычных студентов выше нескольких тысяч) в Гленн Спрингс, и школа отказала ему в выдаче диплома, делая таким образом невозможным поступление в колледж.

'Так ты писатель, значит, - говорит он, таращась на меня. - Мужик, ну дай мне 50 центов на гамбургер.'

Я сажусь и говорю, что дам ему 25 центов, если он мне расскажет, что произошло с его стипендией.

'Усекай, мужик, - говорит он. - Родни сказал, что я еду в Майами, ну я и ожидал увидеть пляжи и пальмы. Черт, я приезжаю, а там одни ковбои в сапогах по колено и все такое.' Он смотрит вниз. 'Ну там неплохо вообщем-то было. Каждую ночь девку валял. Провел, короче, одну замечательную неделю в колледже.'

Уже год Фрэнкс ничего не делал, попрошайничая на улицах и поигрывая где придется. Одежда его потерта и местами порвана. В конце концов он выбил из школы диплом и теперь упрашивает Родни добыть ему еще одну стипендию. Вчера Родни расхохотался, вспомнив об этом: 'Клиенту дается лишь один шанс,' - сказал он при этом.

Рядом с Фрэнксом Ллойд Хилл, 22-хлетний парень, бросивший школу в Браунсвилле и проведший три года в торговом флоте до переезда на Флэтбуш со своей семьей. Сейчас он парикмахер на неполный рабочий день вместе со своим младшим братом Клинхэдом, в парикмахерской на Лотт Авеню. Остальное время он проводит в парке. По его собственному признанию он пьет слишком много пива и курит слишком много шмали. Это он демонстрирует и сейчас своей бессвязной речью и беспричинным хихиканьем. И все равно, он считается одним из лучших игроков района, и каждый пацан в округе завидует его данку-'томагавку'.


'Ну большинство моих друзей сейчас в тюрьме, - заявляет он. - Планов у меня вообщем-то никаких нет, но колледже - это, наверно, прикольно, если ты туда попадаешь как Дэнни или Муха. Я Муху имел как хотел, когда он был еще в Браунсвилле, но когда они возвращаются из колледжей, я выгляжу идиотом, потому что целый год играл с идиотами. Я думал потусоваться в парке этим летом и показать Родни на что способен. Я не буду трепаться. Он знает сам, когда перед ним игрок. Тесты в школу я всегда сдам: это ничто, а если я попаду туда, то у меня будет представитель колледжа; он скажет: 'Ллойд, как школа?'. Я скажу: 'Да все отлично.' и у меня будут и книжки и все такое, и я не буду просто Ллойдом Хиллом, понимаешь, еще одним идиотом.'

Игроки расслабляются и смотрят как маленькие дети пытаются изобразить один из виртуозных бросков взрослых или красивый дриблинг, вообрадая себя звездами НБА. Дэнни Одумс тоже раньше играл очень броско, но тренерская работа и часы тренировок свели это на 'нет', сделав игру максимально экономной и эффективной. В результате он попал в сборную конференции от штата Огайо.

'Вы видели этого четырнадцатилетнего пацана, в которого Родни вцепился вообще конкретно? - спрашивает Ллойд. - Этого Альберта Кинга. Сколько он? 198?' Все игроки кивают.

Молодой Альберт несколько раз приходил играть в парк и продемонстрировал потрясающую грацию и координацию для своего возраста и габаритов. Учитывая то, что он не пойдет в старшие классы до осени, его талант кажется таинственным, необычным: для остальных он как полубог.

'Если б мне было четырнадцать, - говорит Ллойд, - я был бы гораздо умнее.'


Игроки исчезают в теплоте дня, как змеи на камнях, и не произносят ни слова. Скоро они разомнутся и выкатятся на корты, расслабленные и готовые к действию.

Лайонел Уоррел, темнокожий мускулистый восемнадцатилетний парень, живущий в нескольких кварталах от парка, приезжает на велосипеде и обозревает виды. У него широкий нос, высокие скулы и улыбающееся лицо, деляющее его похожим на веселого индейца; когда он засекает действие на главном корте, он крутит педали в ту сторону. Только что переехав сюда из Бедфорд-Стайвезант, он еще новичок здесь, но некоторые уже его знают по уличным играм и пожимают руку. Лайонел снимает футболку. 'Погнали,' - говорит он.


Будучи новичком в Мичиганском Университете, Лайонел выходил со скамейки в команде, дошедшей до четверть-финала турнира NCAA.

Его блистательная игра гарантировала ему персональный фэн-клуб - Мичиганские Ракетоносители Лайонела 'Локомотива' Уорелла - уникальная почесть, которой аже не удостоился центр студенческой сборной США Кэмпи Расселл. И все равно Лайонел не был счастлив в Энн Арбор.

Он сегодня пришел в Фостер-парк, потому что хочет обсудить с Родни некоторые вещи, и знает, что тот здесь в конце появится. Родни помог ему попасть в Мичиганский Университет, приведя скаутов на площадку. Сейчас, может быть он сможет помочь ему выбраться из Мичигана.



следующая страница >>