shkolakz.ru   1 2 3 ... 12 13
ни о чем другом с той минуты, когда вытошнило Гуденау, они думали только об этом, когда залезли в свои набитые пухом и шерстью спальные меш­ки, они никуда не могли спрятаться от этой мыс­ли — и во сне она слетала с их губ вперемешку с путаными негодующими криками. Эта мысль кипела у них в крови. Эта мысль забрасывала их мальчишескую фантазию в космическое про­странство невозможного. И был в этом не только риск, не только геройство, но и долг, и они сами не знали, достанет ли им опыта и мужества, что­бы взять это дело на себя. Сидя на корточках, поеживаясь от холода на лесной прогалине, они взвешивали свои возможности, вспоминали, чего добились за эти два месяца: как сбежали на ве­черний киносеанс, как устроили набег на другие отряды, как совершали восхождение на Большом Каньоне.


— Это он прав, — кивнул Шеккер.

— Вот был бы номер, — задумчиво произнес Тефт, — если бы у нас такое вышло.

— Вот именно что «если», — ответил Лалли-1.

— Мы должны туда попасть! — взорвался Гуденау. — Я готов. Хоть сейчас. Коттон встал.

— Спокойствие. Спешить не будем. Подумай­те сами — как туда добраться? На лошадях? Отсюда миль сто, не меньше.

— Автостопом, — ответил Лалли-2. — Я так и собирался.

— Вшестером? Кто же повезет шестерых. Да еще среди ночи!

— Возьмем грузовик, спокойно предло­жил Тефт.

— Ха! А кто твой грузовик поведет?

— Я и поведу.

— Ты что, умеешь?

— Ага.

— Да ты хоть раз в жизни за рулем сидел?

— Сидел, не беспокойся. Был бы руль — кручу я лихо.

Остальные пятеро были изумлены. Невоз­можно было поверить, что их ровесник два ме­сяца станет скрывать, что умеет водить машину.

— Ну, ладно, — сказал Коттон. — Допу­стим. За сколько можно проехать сотню миль?

— Часа за два. В один конец.

— Итого четыре, — умножил Коттон. — Сейчас примерно полдвенадцатого. Двенадцать, час, два, три. Да еще час накинем на само дело. В четыре тридцать вернемся. К рассвету мы дол­жны лежать по койкам.

Коттон прошелся взад-вперед.

— Ну так что? — спросил Гуденау.

— Мы отступать не умеем,— сказал Шеккер.

— Мы «за», – кивнул Лалли-2.

— Мы профессионалы, – напыжился его брат.

— Болтовня! — бросил им Коттон.

Он наклонился, подобрал с земли камешек и, замахнувшись, запустил им, как бейсбольным мячом, в ближайшее дерево. Захлопав крыльями и испустив пронзительный крик, с ветки вспор­хнула птица. Крик испугал их до полусмерти. Одни упали ничком, другие подскочили от страха, хватая друг друга за руки, но немного погодя пришли в себя, поднялись и стали отряхиваться с бессмысленными улыбочками на физиономиях.


— О чем и речь, — с презрением произнес Коттон. — Птичка пролетела, и вы в штаны на­ложили. Нет, вряд ли нам по плечу такое дело.

— Сейчас или никогда, — сказал Тефт.

— Верно. Но по сравнению с этим все преж­нее выеденного яйца не стоит. Тут можно запро­сто наколоться. Я не шучу.

Коттон был прав. Все молчали. Лалли-2 вы­ключил свой транзистор. Их терзали сомнения. Они готовы были творить чудеса, но Лалли-1 от­лично помнил первую линейку, а Шеккер не за­был провала, которым закончился набег на ла­герь. Коттон никогда не простит себе проигрыша в бейсбол. Так или иначе их временный союз висит на ниточке. Малейшая трудность: или по­иски разумного решения, или просто вспугнутая птица — и все бросаются врассыпную.

Мальчиков в летний лагерь «Бокс-Каньон» набирали из богатых предместий больших го­родов на Восточном побережье и на Среднем Западе, притом — за редкими исключения­ми — только в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Плата за два месяца, с конца июня по конец августа, составляла тысячу шестьсот долларов плюс стоимость авиабилетов. «Мальчишку возьмем — ковбоя вернем!» — таков был девиз лагеря. С этой целью за каждым закреплялась собственная лошадь — за ней нужно было ухаживать, на ней можно было ездить. Но на самом деле достигалась эта цель иначе — с помощью Со­ревнования. Сюда приезжали мальчики, незре­лые, избалованные неженки с теликом вместо мозгов и студнем вместо характера, а выходили отсюда мужчины. Соревнование форми­ровало их, ускоряло их рост. Сюда присылали хлюпиков, но идея Соревнования, двухмесячный срок и тысяча шестьсот долларов служили гарантией, что родители получат оп­лаченный ими товар: тридцать шесть гибких, как хлыст, твердых, как кремень, быс­трых, как молния, немногословных, как ин­дейцы, ковбоев.

К концу первой недели все действительно ут­ряслось, и новички распределились по шести от­рядам и шести домикам. Процесс начался с ес­тественного отбора по возрасту и по жестокости, по совпадению интересов и по тому, кто откуда приехал. Остальные довершили предварительные испытания. Уже первые экзамены по верховой езде, по стрельбе из винтовки и из лука, по лег­кой атлетике, плаванию и бейсболу отделили зерна от плевел, верховодов от неудачников. Каждое лето, как того и следовало ожидать, сре­ди мальчишек находился один-другой безнадеж­ный случай, то эгоист, то невропат, но ничего подобного у отряда Коттона еще не бывало. Мальчишки прибивались к Коттону потому, что никто другой их не принимал. Как только их не нарекали — и «чудаками», и «психами», и «убогенькими». Они заняли самую нижнюю ступень иерархии.


К примеру, в первой же своей бейсбольной встрече они, подавая, не сумели открыть счет. Да они бы даже в слона с двух шагов не попали. Когда они вышли в поле, Коттон подал, Шеккер принял. Лалли-1 стоял у первого бейса, Гуденау — у третьего, Тефт держался слева, а Лалли-2 справа. Комичнее их игры в лагере не видывали. Шеккер, вместо того чтобы принимать мяч, увертывался от него да еще орал, что Коттон подает слишком резко и отбил ему все ладо­ни. Соперники провели атаку и шутя обошли Лалли-1 и Гуденау. Тефт не смог определить на­правление полета мяча, убежал за ним в сосняк да так и не вернулся. Лалли-2 бросил биту, сел на землю и сунул палец в рот. При счете 21:0, под улюлюканье трибун, Коттон бросился на бо­лельщиков, ввязался в драку с парнями, кото­рым он едва доставал до груди, за что поплатил­ся окровавленным носом и шатающимся зубом, и матч завершился.

— Я вас заставлять не стану, — сказал Кот­тон. — Проголосуем. Подумайте сами: сегодня вторник, идет последняя неделя — в субботу
по домам. А домой надо вернуться победителями. Так что если мы возьмемся за это дело, ничто не должно нас остановить. Пораскиньте сперва мозгами.

Он дал им минуту на размышление, потом откашлялся.

— Давайте голосовать. Беремся за дело, только если проголосуем единогласно. Если кто против — всё по боку. Так. Кто «за», поднимите руки.

Руки подняли все.

— Ну а ты-то как? — пропищал Лалли-2.

— Да-да, — заволновались остальные. — Ты-то сам что?

Коттон приблизился к ним, и в лесной тьме они окружили его, дрожа от холода и неуверен­ности, подошли к нему вплотную, так что в ноз­дри им ударила его гордость, его волнение,
его устремленность. Голос Коттона звучал глухо, но с такой страстью, что мурашки забегали у них по коже:

— Я-то? Во мне не сомневайтесь. За мной, парни.


3

Они грызли удила от нетерпения. Будь их во­ля, они бы устроили новый марш-бросок, но Коттон вывел их на грунтовую дорогу и сказал: нечего силы расходовать зря, им силы еще ой как понадобятся, — и задумчиво потрогал паль­цем свой шатающийся зуб.


На подъеме, с которого был виден лагерь, Коттон снова остановил их.

— У нас будет вроде как партизанская ак­ция, — сказал он. — Или разведка боем. Нам надо спланировать операцию, решить, кто, что и когда делает. Во-первых, надо одеться, и одеться тепло, потому что нам предстоит подняться на три тысячи футов, а холодно там, наверху, как на Северном полюсе. Возьмем фонарики, вообще прихватим, что захотим, — мы же на грузовике поедем. Дадим кругаля, чтобы никто нас не за­метил. У вас, парни, имеется пять минут — че­рез пять минут в полной боевой готовности встречаемся в гараже. Вопросы есть? Нет? Тог­да за дело.

Лалли-1 тайком пытался отправить пись­мо домой. Родители бы его все равно не по­лучили: они в очередной раз помирились, сбаг­рили сыновей в лагерь и улетели на фотоохо­ту в Кению. Коттон поймал Лалли-1 за этим занятием и письмо порвал. Стивен Лалли-младший пришел в неистовство. Визжа какрезаный, он встал на койке на четвереньки и принялся биться головой об стенку. Осталь­ные, бросив его одного, отправились на ужин. Когда они вернулись, Лалли-1 перебил всю их живность. Ящериц Гуденау, его жуков, пау­ков и змею, живших в картонных коробках под койкой, Стивен Лалли-младший вытрях­нул оттуда и растоптал. У его брата Билли было два любимца — жаба и малютка кро­лик, у которого заднюю лапку когда-то про­кусил койот. Лалли-1 раздавил жабу и растер ее по полу, а калеку-кролика загнал в угол и, воображая, что на месте кролика его обожа­емый братец, зашиб малютку железякой.

Они шли гуськом через перелесок, огибая столовую и приближаясь к своему домику. Ли­монад храпел во все завертки. Первым из доми­ка выскочил Коттон — укрываясь за стволами сосен и стараясь не попасться на глаза какому-нибудь мальчишке, вставшему среди ночи по нужде, он двинулся мимо домика команчей. От мастерской он скользнул к гаражу, где и принял­ся ждать, нетерпеливо теребя завязки армейско­го подшлемника, купленного им в Кливленде, в магазине военного обмундирования. Постепен­но, один за другим, прячась от лунного света, появились остальные. Одеты они были так, как было принято в лагере: синие куртки с белой эмблемой лагеря на спине, шерстяные фуфайки, джинсы в обтяжку, кожаные ремни с медными бляхами, шерстяные носки и ковбойские сапоги. Отличить одного от другого можно было только по головному убору. На голове у Гуденау была индейская повязка, которую он сам расшил би­сером. В то лето в лагере было модно носить на голове черт знает что. Шеккер, например, задом наперед напялил кепочку, которую его папаше подарил Арнолд Палмер, сыграв с ним в гольф в Палм-Спрингс. Братья Лалли щеголяли в оди­наковых фетровых шляпах, широченные поля которых, потеряв форму от дождя и небрежного обращения, свисали им на уши. Наконец, Тефт казался еще выше в немецкой военной фуражке с длинным козырьком — Африканский корпусРоммеля! — он откопал ее где-то в Гринич-Виллидж.


Увидев Тефта, Шеккер прошипел, как обыч­но, в своей театральной манере:

— Ах ты, фриц несчастный! Ганс проклятый!

Коттон велел Шеккеру заткнуться и тут за­метил, что Лалли-2 прихватил с собой совершен­но бесполезную подушечку, а Гуденау приволок бизонью голову — это уж ни в какие ворота не лезло.

— Зачем она тебе?

Гуденау надулся:

— Ты же сам сказал: берите что хотите. Все равно через три дня у нас ее отберут.

Коттон только плечами пожал. У Тефта он спросил, какой выбрать грузовик — «додж» или один из двух «шевроле»? Тефт в ответ прошеп­тал, что это ему без разницы, были бы ключи.

— Неужели они ключи в машинах остав­ляют?

— А как же. Ключей я из поля зрения не выпускаю. Да и то сказать — кому может пона­добиться грузовик?

Они остановили свой выбор на «додже», за­кинули подушечку, фонарики и бизонью голову в кузов и, когда Тефт залез в кабину, проверил зажигание и перевел рычаг на нейтралку, выка­тили грузовик из гаража. Они условились, что будут катить его через сосняк, а потом —
по грунтовой дороге, пока не окажутся на безопас­ном расстоянии от лагеря. Тогда можно и мотор завести — никто не услышит.

С ветерком они прокатили «додж» мимо до­миков начальника и вожатых, потом мимо сто­ловки, лихо вкатили его до половины дороги вверх — но дальше ни в какую. Тефт выпрыг­нул из кабины им на помощь. Согнувшись в три погибели, упираясь руками в бампер, по щико­лотку проваливаясь в песок, они пыхтели и со­пели — но не сдвинулись ни на шаг. Шеккер предложил завести мотор и рвануть, пока никто не очухался. Нечего валять дурака, прорычал Коттон, за ними тогда точно погонятся да еще полицию вызовут. Несколько минут они пыта­лись сдвинуть грузовик с мертвой точки, но, вы­дохшись — больше от безнадежности, чем от физической усталости, отвалились один за дру­гим. Только непреклонный Коттон продолжал удерживать грузовик на месте.


Остальные молча наблюдали, как его воля молчаливо борется с тонной металла. Коттон по­нимал, что они поступили вполне разумно, но следовать их примеру не хотел. Тело его, вы­гнувшись дугой, вибрировало между непобеди­мым грузовиком и недвижной земной твердью. Подшлемник свалился на землю. В такие мину­ты Коттон внушал страх. На него нашло. Он впал в неистовство. Где-то внутри у него закли­нило, и гнев свой он обратил на богов, слишком равнодушных, чтобы потерпеть поражение. Его нежелание мириться с бесспорными фактами — днем и ночью, слабостью и силой, жизнью и смертью и земным притяжением — граничило с психозом. Он был рыжий, этот Коттон.

На вторую неделю Соревнования в лагере продолжались — теперь всем начислялись оч­ки. На доске объявлений в столовой ежеднев­но вывешивались результаты шести отрядов по верховой езде, стрельбе из винтовки и лу­ка, легкой атлетике, плаванию и спортив­ным играм. Итог был подведен в субботу по­сле ужина. Вечером в сосняке у тира состо­ялась первая линейка. Вокруг костра, сложен­ного из сушняка и источавшего едкий дым, собрались мальчики и вожатые, и начальник лагеря рассказал, как теперь будут назы­ваться отряды и кому какие вручат призы. Подсчет очков будет вестись оставшиеся полтора месяца. На субботней линейке отря­ды, которые впредь будут именоваться пле­менами, получают призы и переименовыва­ются по итогам истекшей недели. Племя, набравшее максимум очков, носит имя апачей. Апачам положены некоторые льготы и поблажки — например, поездка в кино на ве­черний сеанс или дыня на сладкое. После апачей, в порядке убывания, идут сиу, команчи, шайены и навахо. О названии последнего, ше­стого племени он, начальник, сообщит чуть позже.

Следует подчеркнуть, добавил начальник лагеря, что места в Соревновании, а значит, и названия племен, и призы определяются по итогам каждой недели. Коли есть желание и упорство, любое племя может занять более высокое место. И наоборот: раззявы могут опуститься вниз на одну-две ступеньки. Та­ким образом, в систему заложен мощный стимул, столь характерный для американ­ского образа жизни. Вам охота стать апачами? Милости просим. Охота избежать позо­ра и не торчать в самом низу тотемного столба? Пожалуйста. А теперь, сказал на­чальник, попросим представителя победивше­го отряда, отныне — племени апачей, выйти на середину и получить приз.


В свете костра появился один из мальчиков постарше. Начальник лагеря вынес из-за дерева большую бизонью голову, покрытую густой шер­стью, настоящую голову с рогами, с красными стеклянными глазами, словно налитыми кровью, с раздутыми ноздрями, и вручил ее апачам.

Сиу получили голову пумы, команчи — го­лову черного медведя.

Шайенам и навахо достались головы рыси и винторогой антилопы.

Затем начальник вызвал представителя последнего отряда. На середину вышел Коттон, которому и был вручен белый ночной горшок. Согласно обычаям лагеря, сообщил начальник, отряду, занявшему последнее мес­то, название индейского племени не присваи­вается. Более того, чтобы способствовать продвижению этого отряда вверх, он по тра­диции именуется отрядом писунов.

Мышцы Котгона расслабились. Он поднял го­лову. Как только Коттон оставил в покое бампер и натянул подшлемник, Тефт влез в кабину и потянул на себя ручной тормоз.

— Коттон!

— Ау?

— Почему бы нам не добраться до города верхом, а? — нарочито небрежно предложил Тефт.

— А в городе?

— Машину я добуду.

— Как?

— Угоню.

— Украдешь?

— Одолжу на время. Съездим на несколько часов, потом поставим на место, а в кабине денежки положим. За бензин и эксплуатацию.

У всех шестерых не было недостатка в карманных деньгах.

— По тебе тюрьма плачет.

Но новая идея внесла свежую струю и сняла напряжение. Коттона окружили и принялись ду­рачиться, предлагая шепотом:

— Сопрем не одну, а две и гонки устроим!

— Ты сам говорил — ничто нас не остановит!

— Ну ты и жулик, Тефт!

— Садись сам за руль, вместо Тефта,

<< предыдущая страница   следующая страница >>