shkolakz.ru 1 ... 13 14 15 16 17

Глава 12. Мания двуличия


Паросенок развил немыслимую скорость: Петропавел даже удивился, когда увидел, что — взмыленный и задыхающийся — их все таки догнал Гном Небесный: он молча сунул ему в руку какую то бумажку и сразу же безнадежно отстал. «Следить за тобой прекращаю, — было написано там, — невозможно угнаться. Гном…»

Паросенок доставил Петропавла на площадь какого то города, в котором, казалось, никто не жил. Петропавел огляделся и наугад отправился по одной из улиц. Чем дальше он шел по этой улице, тем отчетливее слышал гул, по видимому, толпы. Неожиданно улица сделала поворот — и Петропавел увидел еще одну, очень широкую, улицу: она была запружена людьми, которые никуда не двигались. Мало того, что они заполнили мостовую, они еще высовывались изо всех окон и свисали со всех балконов.

— Что случилось? — спросил Петропавел у кого попало, и этот кто попало возбужденно забормотал:

— Дело в том, что кого то водят по улицам: наверное, это напоказ, что в нашем НАСЕЛЕННОМ ПУНКТИКЕ — редкость.

— Слона! — подсказал Петропавел. — По улицам слона водили…

— Если бы слона! — не дослушал кто попало. — Вы только посмотрите на него, попробуйте протолкнуться!

Петропавел попробовал и протолкнулся, — правда, не без труда. На маленьком Пятачке свободного пространства какие то ребята действительно водили по кругу существо, производившее очень двойственное впечатление. В общем то, на первый взгляд, просматривалось отдаленное сходство со слоном, но, присмотревшись, вы уже не увидели бы этого сходства и сказали бы, что существо, скорее, напоминает домашнее животное, из мелких. Оно не то было, не то не было покрыто шерстью, не то имело, не то не имело хобот и казалось не то агрессивным, не то совершенно миролюбивым. В сознании Петропавла мелькнула не вполне отчетливая ассоциация с Гуллипутом, но он не смог удержать ее и стал просто смотреть, как существо это маленькими кругами водили.

— Чего это вы его тут водите? — спросил Петропавел.


— А они в диковинку у нас! — раздался подготовленный ответ.

— Кто?

— Да вот такие, как этот.

Между тем водимое существо выглядело уже изрядно замученным. Петропавел изо всех сил сосредоточился на нем и внезапно вычислил:

— Да это же Слономоська, путь к которому долог и труден!..

— Ну, слава богу! — ответило существо и, обратившись к толпе, заявило: — Вот вам простой логический пример того, как некто, предварительно обдумав, кто такой Слономоська, искренне принимает меня за Слономоську, поскольку считает, что я Слономоська, каковым я de facto и являюсь в его глазах.

— Оно разговаривает! — раздались отовсюду крики ужаса — и в панике люди бросились врассыпную: миг — и улица опустела.

— Вы по какому вопросу? — сразу поинтересовался Слономоська.

— Спящая Уродина, — лаконично ответил Петропавел, понимая гнев Слономоськи по поводу глупости людей. Слономоська вздрогнул:

— А что с ней?

— Ничего ничего, — счел необходимым успокоить его Петропавел. — Просто я хочу попросить Вас проводить меня к ней… или рассказать, как пройти. Я должен поцеловать ее.

— Спящая Уродина — моя невеста, — неожиданно сообщил Слономоська. — Я поставлю ее в известность об этом после сна.

— Поздравляю Вас, — пролепетал Петропавел, не веря своим ушам. — Я видите ли, и не собирался на ней жениться: только поцеловать — и все…

— Целовать без намерения жениться — свинство! — гневно выкрикнул Слономоська.

— Да просто так нужно, поймите! По преданию… — оправдывался Петропавел.

— В тексте предания упомянуто Ваше имя? — осведомился Слономоська.

— Еще не хватало! — не сдержался Петропавел. — Слава богу, нет!..

— Ну, милый мой… Зачем же Вы берете на себя такие полномочия? Вы напоминаете мне человека, который, случайно завидев судно, готовое к спуску на воду, разбивает о его нос бутылку шампанского и провозглашает: «Нарекаю это судно „Королева Элизабет“, после чего судно все равно остается безымянным, потому как дать ему имя может не кто угодно, а только тот, кому предоставлены соответствующие полномочия».


— Но я не сам решил целовать Спящую Уродину! Так решил народ. Мне то уже, во всяком случае, это удовольствия не доставит.

Слономоська заплакал и запричитал:

— Это свинство с Вашей стороны — так отзываться о ней! А целовать без удовольствия — дважды свинство. Вы свинья, голубчик! Даже, две свиньи.

— Прекратите истерику, — сказал Петропавел. — Спящая Уродина и не заметит, кто ее поцеловал. Она проснется после этого. А во время поцелуя она все еще будет спать как мертвая. И видеть сны.

— Да она и не проснется от Вашего поцелуя, — успокоился вдруг Слономоська. — В предании говорится: «…и поцелует Спящую Уродину как свою возлюбленную». Вам так не поцеловать.

— Так ее никому не поцеловать, — обобщил Петропавел. — Трудно предположить, что в нее кто нибудь влюбится.

— В Вас просто абсурдности маловато для такого предположения. — После этого заявления Слономоська, кажется, почувствовал себя отчаянным парнем и бросил Петропавлу в лицо: — Я влюблен в Спящую Уродину.

Петропавел смутился:

— Прошу прощения… только я что то не соображу, почему бы Вам самому не поцеловать ту, в которую Вы влюблены. Слономоська сразу весь сник:

— Видите ли… я бы хотел, чтобы Вы меня правильно поняли… я не могу: это как то уж слишком само собой разумеется. А все, что слишком само собой разумеется, идет вразрез с моей природой. Природа моя ужасно противоречива.

— И — что же? — Петропавел ничего не понял.

— Ну… и… Дело в том, что у меня тяжелое наследственное заболевание — мания двуличия. Все, что не содержит в себе противоречия, исключено для меня. Я влюблен в Спящую Уродину и хочу жениться на ней, но, поскольку именно такое положение дел не противоречит поцелую, как раз он то для меня и невозможен.

— Это настолько серьезно? — спросил Петропавел.

— Очень, — заплакал Слономоська. — Когда я понял, что могу сделать Спящую Уродину несчастной, если предложу ей жизнь без поцелуев, я решил покончить с собой. Но и это оказалось невозможным. Я так и не сумел решить, кого убить в себе  Слона или Моську: ведь в соответствии с моей противоречивой природой, убив одного, я должен был сохранить жизнь другому. И я понял тогда, что весь я не умру.


— М да, — сказал Петропавел. — Печальная история. А чего Вы на меня то взъелись, если сами не собираетесь целовать Спящую Уродину?

— Но ведь Ваша природа не столь противоречива! Для Вас ненормально целовать не по любви? Поэтому, прежде чем целовать Спящую Уродину, Вы, как нормальный человек — а я надеюсь, что передо мною нормальный человек! — обязаны влюбиться в нее. В противном случае я растопчу Вас. — Петропавел посмотрел на страшного Слономоську и понял, что тот растопчет. — Однако влюбиться в нее Вы, конечно, не сможете. Она страшна, как смерть.

— Не скажите, — задумчиво возразил Петропавел. — Смерть страшнее. — Слономоська улыбнулся, восприняв это заявление как комплимент Спящей Уродине, а Петропавел с грустью продолжал:  Но скорее уж Вы уговорите меня жениться на ней — это все таки во многом внешняя сторона дела, — чем влюбиться в нее: тут уж сердцу не прикажешь!

Они помолчали. Ситуация казалась безвыходной.

— Я думаю, — очнулся вдруг Слономоська, — что при решении вопроса нам нужно исходить из интересов Спящей Уродины. Она все таки женщина. Кого из нас она предпочтет?

— Конечно, Вас! — уверенно ответил Петропавел. — Страшных всегда к страшным тянет.

— Правда? — обрадовался Слономоська и рассмеялся.

Петропавел хотел было ответить, что, дескать, правда, но он не был так уж уверен в истинности последнего суждения и смолчал, а сказал следующее:

— Это можно узнать только от нее самой. Однако она спит, и черт ее разбудит!

— Не черт, а кто то из нас, — уточнил Слономоська. — Если Вы, то я Вас растопчу.

— Я помню, — нарочито небрежно заметил Петропавел.

— Итак, что же мы имеем? — начал рассуждать Слономоська. — Во первых, мы имеем меня, который любит и хочет жениться, но не может поцеловать. Во вторых, мы имеем Вас, который хочет поцеловать и в крайнем случае, если я правильно понял Ваше заявление, жениться, но не может полюбить. Состав явно неполон. Нам необходим третий, который любит и хочет поцеловать, но не может жениться.


— А на кой он нам? — опять не понял Петропавел.

— Если предлагать Спящей Уродине выбор, то нехорошо предоставлять в ее распоряжение часть вместо целого. Так, если Вы угощаете меня яблоком, то в высшей степени невежливо предлагать мне уже надкушенный плод. Итак, есть ли у нас кандидатура? — Слономоська задумался и приблизительно через 12 часов воскликнул: — Она у нас есть! Это Бон Жуан.

Самое страшное для него — жениться, а любить и целовать он в крайнем случае согласиться может!

— Но она же спит! — иерихонской трубой возопил Петропавел. — Как же можно предлагать ей какой то выбор — сонной?

— Спит, спит!.. — проворчал Слономоська. — Подумаешь, спит! Каждый спит! Проснется — опять уснет, ничего с ней не сделается. Вопрос, между прочим, для нее важен — не для нас! А не захочет проснуться — пусть так и спит, пока не подохнет во сне!

Петропавла, конечно, удивил такой тон в адрес невесты, но он сделал вид, что все в порядке.

— Есть более серьезная проблема, чем ее сон, — озабоченно продолжал Слономоська. — Положим, будить ее будет Бон Жуан: мы ведь не знаем ее — вдруг она злая, как собака? — а он умеет разговаривать с любыми женщинами. Но вот в чем дело: как объяснить все это Бон Жуану, если он вообще не вступает в беседы с лицами мужского пола? Может быть, нам переодеться?

— Я переодеваться не буду! — немедленно заявил Петропавел: ситуация и так показалась ему достаточно идиотской — не хватало еще сложностей с полом!

— Ну, а мне просто ни к чему, — самокритично сказал Слономоська. — Меня в любой одежде узнают.

Петропавел не понял, зачем тогда надо было это предлагать — тем более во множественном числе, но не проронил ни звука.

— Стало быть, для разговора с Бон Жуаном потребуется посредник. Им должна быть женщина.

— Шармен! — ехидно встрял Петропавел.

Слономоська поморщился, не услышав иронии:

— Для Шармен нужно создавать специальные условия, — например, посадить ее под стеклянный колпак, чтобы она не могла оттуда обнимать и целовать Бон Жуана, когда будет с ним говорить. А потом я и сам не хотел бы подвергать себя опасности, пока объясняю ей ее задачу. Так что Шармен отпадает.


— Белое Безмозглое! — продолжал издеваться Петропавел.

— Ни в коем случае! — простодушно воскликнул Слономоська. — Во первых, она проспит все объяснения и заснет на собственных, а во вторых, ни у кого нет никакой уверенности в том, что оно действительно женщина! Не думаю, чтобы Бон Жуан закрыл на это глаза. Тут Слономоська принялся метаться по площади, пока наконец не вскрикнул: — Вот она! Нашел!.. С Бон Жуаном будет говорить Тридевятая Цаца. Тем более что Тридевятая Цаца — моя невеста.

— Вторая? — поразился Петропавел.

— То есть как — вторая? — тоже поразился Слономоська.

— Погодите, погодите… — Петропавел очень заинтересовался. — Вы же сказали, что Спящая Уродина — Ваша невеста!

Слономоська задумался:

— Какой Вы, право!.. Прямо как на суде! На страшном суде!.. Но действительно, нечто в этом роде я говорил. Не знаю, как такое случилось… Видите ли, я не употребляю слов в жестких значениях: во первых, они сами не очень любят жесткие значения, а во вторых, это слишком обязывает. И трудно потом выкручиваться. А я имею обыкновение заботиться о своих тылах: я ведь чертовски противоречив и потому всегда должен иметь возможность отступить в надежное укрытие. Хм… Спящая Уродина — моя невеста. Тридевятая Цаца — моя невеста. Знаете, я не думал над данным противоречием. Будем считать его несущественным.

Петропавел даже крякнул от изумления.

— Почему Вы крякаете? — поинтересовался Слономоська.

— Да потому что это противоречие не может быть несущественным! Ради чего же тогда огород городить и добиваться от Спящей Уродины признаний с помощью Тридевятой Цацы, если сама Тридевятая Цаца — Ваша невеста? Тут все непонятно!

Слономоська молчал и думал.

— Никак не возьму в толк, о чем Вы, — признался он наконец. — Ясно ведь, что мои высказывания о невесте на данный момент представляют собой суждения философские, а не эмпирические… Но даже если бы это были эмпирические суждения. Вам то какая разница?


— Ну, я исхожу из того… — Петропавел задумался, из чего он исходит: обозначить это оказалось трудно, и он обозначил общо: — Я исхожу из того, что называют порядком вещей. Есть порядок вещей! — воодушевился он. — В соответствии с ним, даже если у человека, это бывает на Востоке, несколько жен, то невест — одновременно! — не может быть несколько.

— А с чего Вы взяли, что у меня их несколько?

— По крайней мере, две!

— Откуда же две? — заторговался Слономоська. — Одна у меня невеста, только по разному называется: Спящая Уродина и Тридевятая Цаца… Поясню это на примере. — Слономоська неизвестно откуда взял мел и вычертил на асфальте схему, которая, как выяснилось впоследствии, не имела отношения к его дальнейшим рассуждениям. — Вообразите, что на пальце у меня украшение.

— Не могу, — честно сказал Петропавел: у Слономоськи не было пальцев.

— Неважно, — поспешил заметить Слономоська. — Так вот, на пальце у меня украшение с большим камнем. Вы подходите ко мне и спрашиваете: «Что это у Вас — кольцо или перстень?» — «Не знаю точно», — отвечаю я. Теперь скажите, сколько, по Вашему, украшений на моем пальце?

— Одно, — ответил Петропавел нехотя.

— Действительно, одно, — подтвердил Слономоська. — Только оно может называться и так, и эдак. Стало быть, и невеста у меня одна.

— Извините! — не хотел сдаваться Петропавел. — Кольцо и перстень — это обозначения для одного и того же предмета, это синонимы, а Спящая Уродина и Тридевятая Цаца — не синонимы: они относятся к разным лицам!

— По моему, Вы следите только за поверхностным уровнем моих высказываний, а надо ведь считаться не только с тем, что выражает слово своей оболочкой, но и с тем, что оно в принципе может выражать! Пусть упомянутые имена относятся к разным лицам, зато к одному понятию — невеста, — резюмировал Слономоська. Однако, по мнению Петропавла, резюмировать было еще рано:

— Вы же не с понятием дело иметь будете, а с живыми существами!


— Именно с понятием — при чем тут живые существа? Хороши живые существа — одна вообще не дана в чувственном опыте и находится за тридевять земель, а другая на сегодняшний день спит как мертвая, то есть все равно, что отсутствует в мире! — Слономоська сокрушенно вздохнул и вычертил еще одну бесполезную схему. — Ладно. Приведу другой пример. Предположим, я говорю, что дарю Вам на Ваш день рождения гусыню. Но я только произношу эти слова, а гусыни не даю. Сделал я Вам в таком случае подарок или нет?

— Конечно, нет! — воскликнул Петропавел.

— А по моему, сделал! — обиделся Слономоська. — Пусть я не подарил Вам гусыни, но что то все таки подарил — понятие подарил, фиктивную философскую сущность подарил… Тоже немало! — Он сделал паузу и гневно добавил: — Человек Вы расчетливый и меркантильный!

Пропустив этот вывод мимо ушей, Петропавел сосредоточился на заинтересовавшей его подробности — и тут его осенило:

— Значит, речь идет о фиктивных философских сущностях! Но из этого следует, что у Вас вообще невесты как таковой нет.

— Неплохо, — поощрил Слономоська. — Однако то, что у меня есть невеста, следует из более ранних моих высказываний. Их было два. Произнесу эти высказывания от третьего лица: Тридевятая Цаца — невеста Слономоськи; Спящая Уродина — невеста Слономоськи. Стало быть, в качестве предпосылки годится утверждение: у Слономоськи есть невеста.

— Да пусть у Слономоськи будет хоть пять невест! — вспылил Петропавел, которому все это уже надоело.

— Пусть! — покорно согласился собеседник. — Нам с Вами дела нет до Слономоськи.

— То есть как? — оторопел Петропавел. — До самого себя Вам, что ли, нет дела?

— Почему до самого себя? Ведь это Вы квалифицировали меня как Слономоську! А я не Слономоська, точнее, Слономоська — не я. Если бы я был Слономоськой, я не стал бы разговаривать с Вами после того, как убедился в том, что Вы — свинья. Даже две свиньи.

— Сами Вы две свиньи! — дошел до ручки Петропавел.

— Не надо быть таким обидчивым, — вежливо сделал замечание Слономоська. — Вам это не идет. Поговорим лучше о деле, которому мы служим… Через час сюда прибудет Паросенок — мы сгоняем за Тридевятой Цацей — хорошо бы ей быть где нибудь поближе: вдали она уж очень велика! — и Бон Жуаном, доставим их сюда, и я покажу путь к Спящей Уродине. Он долог и труден, а знаю его один я, но тайну эту унесу с собой в Вашу могилу.

Услышав про могилу, Петропавел только покачал головой.



<< предыдущая страница   следующая страница >>