shkolakz.ru 1 2 3 ... 16 17

Глава 1. Пирог с миной


Выражение «Пирог с миной» — не совсем понятное выражение. Оно может означать пирог с недовольным лицом — этакой капризной миной — и пирог, начиненный взрывным снарядом. Первое неприятно, второе просто опасно. Пока Петропавел размышлял об этом, внесли пирог. С лицом у пирога все было нормально: открытое румяное лицо, хоть и не слишком запоминающееся. Зато вот середина пирога подозрительно выпячивалась — и, когда над ней занесли довольно большой нож, Петропавел счел своим долгом напомнить:

— Осторожно, там мина!

Однако, несмотря на предупреждение, нож был безрассудно вонзен в самую середину. Стоит ли удивляться, если тут же раздался очень впечатляющий взрыв и комната, где все это происходило, наполнилась сизым дымом? Дым рассеивался долго, но рассеялся весь — и Петропавел успел увидеть, как через комнату пронесся на коне всадник, причем Петропавлу показалось, что у всадника этого больше чем одна голова. Сколько именно голов у него, определить было трудно: здесь Петропавел мог и ошибиться, но готов был подтвердить под присягой, по крайней мере, то, что какое то недоразумение в верхней части тела у всадника имелось. Это производило нехорошее сильное впечатление. Петропавел ринулся было вслед, но поймал себя на мысли, что это глупо — кидаться вдогонку за всадником, не имея коня, и вернулся на прежнее место, которое оказалось занятым. На этом месте ярко одетая девушка обнимала и целовала человека, годившегося ей в отцы, деды и прадеды, одновременно рассказывая ему о том, как сильно она его любит, и о том, что это у нее впервые в жизни. Петропавел очень смутился, застав такой нежный и ответственный момент отношений двух незнакомых людей. Он сделал шаг назад и попытался даже произнести какие нибудь извинения, но не успел, потому что ярко одетая девушка внезапно перестала обнимать и целовать возлюбленного и, прыжком переместившись к Петропавлу, принялась обнимать и целовать его. Объятия и поцелуи перемежались со словами:

— О любовь моя, я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу — сильно и страстно: это у меня впервые в жизни!


Все произошло так быстро, что Петропавел даже не успел опознать секунду назад уже слышанный им текст: перед его глазами моталась красная роза — голова пошла кругом и, кажется, начала побаливать. В мгновение ока зацелованный весь, он почувствовал сильную слабость и с трудом выдохнул:

— Разве мы знакомы?

— Мы созданы друг для друга! — горячо воскликнула девушка и сопроводила восклицание объятием, похожим на членовредительство. Петропавел ойкнул, а мучительница продолжала: — Хочешь взять мою жизнь — так на же, бери ее, она твоя! Для чего она мне теперь, когда я встретила тебя, о моя жизнь!

Петропавлу не требовалась предложенная ему жизнь, тем более что его собственная, кажется, была в опасности, но он ничего не ответил, сомлев от очередного объятия и окончательно утратив способность соображать.

Когда на время угасшее сознание вернулось, тем, о ком сразу вспомнил Петропавел, был человек, годившийся девушке в отцы, деды и прадеды. Все еще осыпаемый поцелуями, Петропавел уцепился за первую попавшуюся мысль о нем — мысль была такая: «Сейчас он зарежет меня». Сосредоточиться даже на этой простой мысли оказалось невозможно: роза продолжала мотаться перед глазами и сбивала с толку. Впрочем, Петропавел исхитрился таки искоса взглянуть на прежнего возлюбленного девушки, которого ожидал увидеть с ножом в руке. Однако тот блаженно улыбался и с удовольствием крестился, глядя на них. Похоже, он был страшно рад избавлению. «Меня не зарежут», — с грустью понял Петропавел: значит, рассчитывать на постороннюю помощь не приходилось. Надо было самому позаботиться о себе. Но не тут то было: руки и ноги отказывались служить ему. Единственное, что удалось, — это избавиться от розы: Петропавел изловчился и вырвал ее из замысловатой прически мучительницы. Отбросив цветок подальше, он покорился судьбе и беспокойно ожидал смерти. О пощаде, видимо, не могло быть и речи.

За короткое время Петропавла истрепали всего — и он почти не услышал спасительных слов, внезапно произнесенных девушкой.


— Не люблю тебя больше! — воскликнула она и с воплем «О любовь моя!» устремилась в сторону. Перед глазами Петропавла на мгновение мелькнули уже знакомый ему всадник и вспрыгнувшая в занятое седло красавица. «Я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу — сильно и стра…» — донеслось до него издалека. Петропавел вздрогнул и забился в тревожном и кошмарном сне. Сон отличался от яви только невообразимым количеством роз, украшавших волосы незнакомки, — и Петропавел все вырывал и вырывал их из замысловатой прически…

— Не спи, свихнешься, — услышал он сквозь ужас сна голос человека и почувствовал, как что то упало на лицо. Петропавел усилием воли прекратил сновидение с розами.

— Кто это был? — спросил он. Перед ним сидел прежний возлюбленный девушки и ел рыбу.

— Это? — человек беспечно бросил в Петропавла еще одну рыбью кость. — Это Шармен была. Испанка, знаете ли… У любви, как у пташки, крылья, и все такое прочее… Рыбы хотите? Петропавел отрицательно помотал головой:

— А чего она такая… эта Шармен? Налетела, как буря…

— Полюбила, — развел руками человек, — что ж тут поделаешь? Со всяким бывает. — Он вытер рот краем плаща и отчитался: — Рыбы больше нет. Осталось куста четыре в кусках.

— А Вы кто? — спросил Петропавел, не вполне понимая слова незнакомца и подозрительно его разглядывая. Тот был одет исключительно старомодно: широкополая шляпа, плащ до земли, под плащом — жабо со всеми делами, потом ботфорты, шпоры…

— Бон Жуан, — отрекомендовались в ответ.

— Дон Жуан? — переспросил Петропавел.

— Бон! Бон Жуан, я ведь ясно сказал. Дон Жуан — он противный очень, бабник и так далее. Я про него такое знаю: шестой, хоть пятый!

— Как это — шестой, хоть пятый?

— Хоть стой, хоть падай, говорю. — И Бон Жуан заметил: — У Вас со слухом что то… А я, чтоб вы знали, — хороший, отличный я просто.

— Очень приятно, — пришлось соврать Петропавлу.


— Теперь Вы о себе говорите, хороший Вы или нет! — приказал Бон Жуан.

— Да как сказать… — засмущался Петропавел.

— Скажите, как есть, — посоветовал Бон Жуан, — я все пойму и прощу. Я же Вас не знаю, поэтому Вас для меня пока нет. Стало быть, можно предполагать о Вас что угодно. Например, что Вы дрянь.

— Благодарю Вас, — поклонился Петропавел.

— Не стоит благодарности: предполагать действительно очень легко. Попробуйте предположить, например, что нынешний король Франции лыс.

Петропавел попробовал и признался: — Не могу… Во Франции сейчас вообще нету короля.

— Тем более! — горячо подхватил Бон Жуан. — Если его нет, как раз и допустимо предположить о нем все, что хочешь! Эта ситуация сильно напоминает хотя бы следующую: если у Вас нет денег, можно смело предполагать, что Ваши деньги сделаны из листьев лопуха, или из блинной муки, или из кафельных плиток. Денег все равно нет — так что любое предположение равноценно. Потому то и несуществующего короля Франции одинаково правильно представлять себе лысым, заросшим волосами, стриженым под горшок: ни одна из версий не будет ошибочной. Это ведь самое милое дело — строить предположения о том, чего нет, или о том, чего не знаешь.

— То есть на пустом месте! — язвительно уточнил Петропавел.

— А на каком еще можно? — изумился Бон Жуан. — Если место чем то занято, его сначала нужно расчистить, а потом уже строить предположения.

Петропавел начал раздражаться:

— Значит, ни короля Франции, ни денег нет, а мы с вами давайте рассуждать о том, какие они!

Бон Жуан несколько даже опешенел от этого заявления:

— У Вас, что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было представления о том, чего нет?

— Но если этого нет! — воскликнул Петропавел. — На нет и суда нет.

— Забавно, — скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон Жуан. — По Вашему получается, строить предположения можно только по поводу того, что есть? Но если это и так уже есть — какой же смысл строить предположения?.. Мои ботфорты, — он наклонил голову и проверил, украшены шпорами. Шпоры — есть. Я знаю, что они — есть, и потому лишен возможности строить предположения на сей счет. Чтобы строить предположения, я должен считать шпоры несуществующими.


— Но они существуют, — безжалостно сказал Петропавел.

В ответ на это Бон Жуан с силой оторвал шпоры и, вышвырнув их в окно, уставился на собеседника долгим дидактическим взглядом.

— Теперь мои ботфорты не украшены шпорами… Из за Вас, между прочим! — Бон Жуан вздохнул, с огорчением разглядывая изуродованные ботфорты. — Стало быть, шпор нет — именно с этого момента я и имею право начинать строить предположения о том, что могло бы быть на освободившемся месте. Скушали? — и он победоносно улыбнулся.

Петропавел посмотрел на Бон Жуана как на идиота.

— Впрочем я прибегнул к крайней мере, — признался Бон Жуан. — В разговоре с нормальными — я подчеркиваю, нормальными! — людьми достаточно бывает предварительно договориться: допустим, нет того, что есть. И нормальные люди, как правило, соглашаются не принимать существующее положение вещей как окончательное и единственно возможное… Скажем, у Вас нет головы, которая есть. Вот тут то и начинается: если нет головы, то что есть? Значит, я мысленно отрываю Вам голову и ставлю на ее место… ну, чайник. Я ведь не мог бы поставить чайник на место головы, не оторвав головы, — в противном случае получится, что я просто поставил чайник Вам на голову, а это совсем другое. Понятно?

Петропавел пожал ничего не понявшими плечами.

— Голову Вам, что ли, оторвать для наглядности? — и Бон Жуан задумался. — Вам ведь вынь да положь — голову на блюде!.. Однако вместо этого он вынул из вазы на столике два цветка, украсил ими ботфорты и сказал:

— Теперь мои ботфорты украшены цветами. Цветы заняли то самое место, откуда исчезли шпоры, и я опять лишен возможности строить предположения. Я могу только констатировать: эти цветы — есть. Я констатирую — и мне скучно… Мне больше нравится «нет», чем «есть». Потому что всякое «нет» означает «уже нет» или «еще нет»: у «нет» — прошлое и будущее, у «нет»  история, а у «есть» истории не бывает… — Бон Жуан помолчал и резюмировал: — Самое интересное в мире — это то, чего нет. Но Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно.


— Вы просто играете словами, — равнодушно уличил его Петропавел.

Бон Жуан усмехнулся:

— Милый мой, все мы просто играем словами! Но всем нам кажется, будто словами своими мы способны придавить к земле то, что существует вокруг нас. Мы уверенно говорим о чем то: «Это имеет место быть!» А откуда у нас такая уверенность?

Петропавел решил, что этот вопрос не к нему.

— На самом же деле, — вздохнул Бон Жуан, — никто не вправе делать подобные заявления: ведь заявлениями этими мы отделяем действительное от возможного, в то время как действительное и возможное существуют бок о бок. Вам известно что нибудь про возможные миры?

На всякий случай Петропавел снова смолчал. Бон Жуан усмехнулся:

— А между тем, мир реальный — не более чем один из возможных миров… Но даже если Вы очень постараетесь, Вам все таки не удастся логическим путем вывести этот реальный мир из всех возможных.

— Чего же его выводить, когда он есть? — наконец включился в диалог Петропавел.

— Так то оно так, но все, что «имеет место быть» существует лишь постольку, поскольку не существует другого. Существующее существует ценою несуществующего. А то, в свою очередь, всегда находится где нибудь поблизости, рядышком. И граница между ними совсем узенькая — гораздо уже, чем Вы думаете! Если, конечно, Вы вообще думаете о таких вещах… Но вот что интересно: достаточно малейшего перекоса, малейшего перевеса одного из обстоятельств — и все сразу изменится, пойдет по другому. Несуществующее займет место существующего и будет существовать. И с Вами никогда не произойдет того, что должно было бы произойти, не случись этого малейшего перекоса. Есть такой миг, когда все возможности равноправны и каждая из них начеку — и каждая только и ждет своего часа…

— Простите, — ни с того ни с сего спросил вдруг Петропавел, — а с кем ускакала Шармен? — прерванный на полуслове. Бон Жуан посмотрел на него с досадой:

— Это был Всадник с Двумя Головами.

— Ах, вот что — с двумя головами… Странно.

— Нормально, — устало сказал Бон Жуан. — Если где то есть и скачет Всадник без головы — надеюсь, Вы Майн Рида читали? — то совершенно естественно, что у одного из оставшихся в мире всадников будет две головы. Тут Бон Жуан очень пристально посмотрел на Петропавла и сморозил:

— У меня такое впечатление, что Вы женщина.

— Приехали, — вздохнул Петропавел.

— Вы на что то обиделись? — поинтересовался Бон Жуан. — Я не хотел Вас обидеть. Просто я не понимаю, почему я разговариваю с Вами. Дело в том, что с мужчинами я вообще никогда не разговариваю. Так Вы не женщина? — Петропавел отрицательно и глупо покачал головой. — Тогда извините… Мне не о чем с Вами говорить, — пожал плечами Бон Жуан и отправился вон из комнаты.

— Чертовщина какая то, — вслух подумал Петропавел. — Бон Жуан, Шармен, Всадник с Двумя Головами… По моему, тут все сумасшедшие.



<< предыдущая страница   следующая страница >>