shkolakz.ru 1 2 ... 19 20

А.Куркчи

г. Москва, Россия

Л. Н. ГУМИЛЕВ И ЕГО ВРЕМЯ:

ЖИЗНЬ И ИСПЫТАНИЯ УЧЕНОГО


Лев Николаевич Гумилев - одно из самых известных имен в русском пантеоне историков и в то же время, пожалуй, самое загадочное имя в российской культуре, несмотря на то, что мы являлись его современниками. Мы могли его слышать на публичных чтениях, докладах и лекциях, мы могли его видеть в интервью по телевидению. Но при этом, в отличие от других прославленных имен в национальной науке, его биография, наугад повторяемая многажды в газетах и журналах, на самом деле неизвестна.

Он прожил полную трагизма жизнь, не дожив трех месяцев до своего 80-летия, и опять-таки несмотря на всеобщую известность ("я прославлен на всю Россию", - сказал он накануне кончины) никто из академических кругов, ни широкая общественность не решились отметить 80-летний юбилей человека, который самим ходом истории советского XX века был обречен на уничтожение. Великий ученый - так его называли при жизни, но книг его боялись. К его мнению в середине 80-х годов стали прислушиваться высокие административные кадры СССР, но разрешения на свободное издание его работ, на общение с миром культуры и науки ему не давали.

Гумилев говорил неоднократно, что в России учёный, если он хочет увидеть плоды своих трудов и при этом идет против общепринятого мнения, должен прожить долгую жизнь, чтобы успеть напечатать свои труды, дождаться дряхлости своих рецензентов и критиков и увидеть результат - молодых людей, склоняющихся в библиотеках над страницами его книг, когда-то столь гонимых властью. Гумилев сумел сделать почти все. Сумел увидеть результаты своих трудов: познал свою популярность, узнал в лицо новое поколение, которое в начале 90-х годов захотело его прочесть целиком, непредвзято. Он увидел вышедшими в свет практически все свои написанные книги. Перечисляя сегодня изданные им работы (а он писал на многие исторические и естественнонаучные темы), размышляя над всеми превратностями его жизни, вольно или невольно приходишь к заключению, что он был прежде всего историком. Великим Историком, замыкающим собой величественный ряд русских историков, начиная с Н. Карамзина и С. Соловьева, который включает в себя философов истории XX века как в России, так и в эмиграции - И. Ильина, Г. Флоровского, Л. Карсавина, Г. Вернадского, П. Савицкого.


Если быть точным, то XX век у нас дома, тогда в СССР, дал многих блестящих историков, очень трезвых, талантливых и профессиональных исследователей - Е. Тарле, А. Зимина, М. Тихомирова, Б. Рыбакова, Р. Виппера и других. Но ответом на вызов XX века, применяя терминологию А. Тойнби, был Л.Н. Гумилев. Русская история в его лице приобрела величайшего истолкователя своей судьбы, а русская наука - возможно, самого неортодоксального и самого беспристрастного, самого академического, в лучшем смысле этого слова, ученого в сане географа, так как ученый числился "по географическому ведомству". Тем более об этом важно сказать, что в Академию наук Гумилев избран так и не был, и академической средой, внутри которой были свои "вершины" и "низины", принят не был, наоборот, был изгнан из сферы академической печати - в 1982 году ему запретили печатать свои статьи в академических журналах и в издательстве "Наука".

Гумилев останется в истории русской науки и культуры автором многих работ по истории древних и средневековых народов, по истории кочевничества, точнее - творцом отечественного кочевниковедения, поставленного им на недосягаемую пока в других странах высоту, работ по теории этнологии, по истории России, истории ее этносов, культуры и церкви, автором теории пассионарности, ставшей сегодня общепринятой научной дисциплиной, равно интересной естествоиспытателям, физикам, климатологам, геологам и гуманитариям. Он был профессиональным переводчиком с разных языков, выдающимся стилистом - написавшим все свои статьи и книги безупречным русским языком, который сам по себе становится сегодня предметом рассмотрения лингвистов и специалистов по преподаванию русского языка.

Однако несомненно, что сам он свой научный вклад в русскую науку видел прежде всего в создании и обосновании теории пассионарности - роли фактора пассионарного напряжения этногенеза в живом развитии этносов, - который до него не замечали, не видели и на проявления которого не обращали внимания историки, этнографы, биологи и географы. Эта теория вначале представала перед его читателями, но в основном слушателями как гипотеза, затем по мере накопления фактов и наблюдений как доказанная теория и после многолетних проверок превратилась в своеобразное "учение" - в сложное исто-рико-философское и естественнонаучное биосферное учение, вокруг которого уже в конце 80-х годов развились ажиотаж и спекуляции. Гумилев, не желая того, стал модным "вероучителем", неким гуру на почве биоэнергетической мистики, вобравшим в себя, как казалось, что-то от Гурджиева. от Кастанеды, ламы Анагарики Говинды, космической фантастики и прочее.


А он был прежде всего ученым, первым в гуманитарной по существу науке истории применившим опыт естественнонаучного наблюдения и обобщения, предложенный Б. Вернадским, и теория пассионарности Гумилева - результат такого невиданного доселе способа обращения с фактами истории. Теорию пассионарности Лев Николаевич, человек бездетный, считал своей дочерью; "дочка моя - пассионарность", - говорил он, и эта теория была тем его научным открытием, которое он сам считал своей неоценимой заслугой как ученого и своим вкладом прежде всего в национальную русскую школу естествоведения, где у него были, по его собственному счету, многочисленные предшественники, и прежде всего В. Вернадский, Н.Тимофеев-Ресовский.

И все-таки он был историком. В 1930 году, в труднейший год своей жизни и жизни страны, он в записной книжке, которую вел на полях некоторых безобидных книжек, написал: "И все-таки я буду историком!" Это был внутренний ответ, движение внутреннего сопротивления против торжествующей везде актуальности и химерной социально-экономической злобной политики и демагогии, которые он в 18-летнем возрасте видел и чувствовал, поскольку своим рождением и существованием олицетворял политическое бесправие. Его путь был классическим в своем лаконизме ответом на тот разрыв с историческим наследием, с национальной памятью, которые он, сын двух поэтов, насыщенных историческим осознанием своей связи с Россией, ощущал всегда, восхвалял ежедневно и ради этого писал свои книги.

Между 1930 и 1980 годами лежат 50 лет. За это время сама официальная политика СССР уже в конце 70-х годов вернулась к проповеди исторической преемственности, верности хоть какой-нибудь исторической традиции и памяти, из реализации которых и выросла перестройка второй половины 80-х годов. В этом смысле можно сказать, что сама жизнь склонялась в ту сторону, к той исторической культуре, с которой, собственно, начинался Гумилев и в которой только он себя и осознавал.

Лев Николаевич Гумилев родился 1 октября 1912 года и умер 15 июня 1992-го. Он родился в год, когда всему обществу казалось, что жизнь, то есть цивилизация, комфорт, культура, деятельная сила России наладились и наконец-то все в порядке. Россия пережила хаос первой русской революции, погромы помещичьих домов; народы Российской империи поволновались и успокоились, никто не отложился от государства, и можно было уверенно строить либеральные проекты и постепенно ожидать накопления все больших элементов прогресса.


Он родился в семье литераторов, скрепив тем самым союз двух великих поэтов, и жизнь этих двух поэтов стала символическим знаменем новой русской культуры 1910-х годов. Сын их, мальчик Лёва, превратился на годы в элемент поэтического синтаксиса почти всей русской литературы, упоминание о мальчике в стихотворных строках, письмах, воспоминаниях - целая тема отечественного культуроведения.

Отец, Николай Гумилев, в 1912 году становится главой новой поэтической школы, и эта школа быстро меняла свои ориентиры культуры, рассматривая уже как историческое наследие культуру символистов - Александра Блока, Андрея Белого и "Мира искусства". Россия начала века и Россия 1910-х - это две разные, непохожие культуры, и выразителем незаявленной, но уже явной потенции этой новой действительности был Николай Гумилев. Этот поэт в 1912-14 годах, когда началась мировая война, прекрасно вписывался в будущее - в ощущение наступающего хаоса войн, истребления, пафоса религиозного, морального или идейного, а иногда и милитаризованного сопротивления плебейскому стремлению уравнять всех перед лицом горестной и незаметной жизни низов.

И потому в адрес поэта были обвинения в милитаризме, империализме, именно его считали трубадуром войны и ницшеанцем - эстетом дворянского усадебного мира и эстетом воинственной архаической, по преимуществу восточной, культуры, культуры значимых имен и названий, к которым были глухи его современники. Эти имена суть: герои Трои, бонзы Тибета. туркестанские генералы, Тимур, Индия, озеро Чад и Абиссиния, пустыня Гоби, крепость Агры, Лилит, Агамемнон, конквистадоры океанов, Ахилл и Семирамида. И все это. скорее всего. через поэтические строки и глухие семейные разговоры полушепотом, оказалось в поле внимания Льва Николаевича и повлияло настолько неотразимо, что его жизнь историка ушла на изучение реалий этой культуры, а затем на ее классификацию и объяснение этногенеза, неутихаемо клокочущего на планете.

Мать Л.Н. Гумилева, Анна Ахматова, урожденная Горенко, из Севастополя, города морской славы, из Крыма, где все от Боспора до Бахчисарая было пропитано историей. Крым был осуществленной мечтой о счастливом просторе русского поэтического и житейского "империализма": флота, царских дворцов, антики, морских берегов недалекой отсюда Греции, Турции и Балкан, страной поэтической культуры Пушкина и Мицкевича, христианского Херсонсса и первокрестителя Владимира, дворянского вольномыслия и исхода, безвозвратного и великого, Белой армии в Константинополь. Эти фрагменты, особенно последний, Л.Н. Гумилев всю жизнь окрашивал в трагические тона утерянной родины и невозвратимой потери. Книга "Поиски вымышленного царства" сотнями высказанных слов о родной земле связана с ощущением невыполненных обещаний, обманутых ожиданий - страны Запада, союзники, обманули Белую армию и поспешили приобрести свои интересы в разоренной войной стране, и эта тема - обман доверившихся и ужасы гражданской войны - доминирует во всех книгах Гумилева.


Семья Льва Николаевича в первые годы жила в. Царском Селе, летнем местообитании петербургской художественно-поэтической интеллигенции, той ее части, которая жила интересами еще XIX века и его кумирами, а также своих сословий - консорций, как говаривал Л.Н. Гумилев, и не менее того культурными запросами Германии, Франции и пробудившимся читательским интересом к антике. Разговоры круга этих людей не касались Византии, скорее большинство было атеистически настроенным, обрядово-православным, но не более того. Достоевский и К.Леонтьев уже были традицией, не трагической, но скорее благопристойной культурно-нравственной формой осознания себя. Запад был их вторым домом, Восток - любознательным полем интереса. Прошлого России не знали, Карамзин был далеким детством, хронологию событий путали. Все это Гумилеву предстояло пережить на свой лад, на своей "шкуре".

С детства он находился в кругу определенных глубоких, но не окрашенных в какие-либо явно политические тона впечатлений: война, потрясения России, отъезд отца в армию. Жизнь круга родителей и их сообщества шла вне политических пристрастий, там не придавали значения думским парламентским фракциям и заявлениям, не искали глубокого смысла ни в речах П. Милюкова, ни в речах вождей других направлений. Итак, скорее жили в историко-культурной грезе, чем в действительности. Отсюда и нелюбовь Гумилева к историко-литературным текстам, в которых, как он неоднократно показывал, есть слова, но нет действительности - нет ощущения смысла происходящих событий. Источники - он чувствовал по опыту детства и юности - подводят: они говорят о словах, прежде всего о понятиях, замененных другими понятиями, - совсем не о том, что нужно в дальнейшем в истории.

В кругу семьи отдавали дань демократическим тенденциям и движениям. Симпатии родственников Льва Николаевича со стороны матери принадлежали эсерам, эсерству как наиболее типичному мироощущению интеллигенции. Влечение к народолюбию во имя своего эгоизма, как считал Гумилев позже, уже в 80-е годы, было порочным и неоправданным социально и этнически, патерналистским, преступным по своей сущности, ведущим в конечном счете к насилию над народом "нацией" интеллигенции. Либерализм в западном духе, как тогда его понимали, в английском "набоковском" стиле, не пользовался симпатиями; таких людей, как П.Струве или П.Новгородцев, "спикер парламента", или М.Ковалевский, недолюбливали, считая их "безвкусными", эстетически неграмотными, утомительно "духовными", то есть красными и эстетически неотесанными. Ветви этой нервной и импульсивной культуры русского сознания 10-х годов, уже совсем обескровленные, дожили до конца 1950-х - начала 60-х годов, до освобождения из лагерей и безмолвия, и умерли вместе с оказавшимися вновь на воле поэтами-переводчиками, философами, созерцателями, антиками.


Гумилеву были близки эти люди, он ценил их, посмеивался над их мальчишескими поступками в 60-х годах, исходя из вознесенной высоко над этой жизнью глубиной его исторического понимания превратностей российского этноса. Но у него не было времени погружаться в историософские или антропософские реминисценции, которые, он знал это, являются "отработанным паром".

Большинство людей из поколения 1890-1900-х годов он знал. Он знал всех, кто был близок кругу А.Белого или Д.Андреева, О.Павла Флоренского или А.Л.Чижевского, да и его матери - Анны Ахматовой. С юности знал О.Мандельштама, помнил все литературные и поэтические распри середины 1920-х - 1930-х годов. Ценил, например, исследователя творчества В.Хлебникова - Н.Харджиева. Любил "ритуалистов", как он называл исследователей Пушкина. Лермонтова, Достоевского. Любил всех своих современников, но более ценил свидетельства динамических изменений в людях - это было наукой, это было его школой выучки на людях теории этногенеза; в лагере он видел весь вселенский набор российской действительности,- на воле разнообразия оказалось меньше.

Практически все было к 1956 году унифицировано и "подстрижено под гребенку". И потому невнимание интеллигенции к изменениям в новой действительности его раздражало. Он считал продолжение "теософии" в конце 1950-х годов уже практическим воплощением химер А. Белого, рожденных в воспаленном воображении великого сочинителя. Было одно исключение - Михаил Булгаков. Он разделял веселое наслаждение многих - читать великого романиста и вместе с утонченным кругом ценителей обожал его за умение писать по-русски, насмехаясь над свойствами российского человека не по-плебейски, но иронически и, следовательно, героически, от чтения его не уставал и ценил особо за знание основ христианства, за богословские знания и помнил о своем с ним знакомстве всегда.

Таков самый внешний, но необходимый абрис того культурного феномена, от силы которого и произошел Л.Н. Гумилев - родился и должен был эволюционировать в сторону все большего количества примеров "умножения" культуры. Но случилось иное. Страшный по своей силе социальный переворот изменил "силу привычных вещей", о которой потом многократно писал Л.Н. (так по-дружески, неформально называли ученого в ближайшем его окружении.), и он, с 1918 года предоставленный ходу вещей, постепенно обучался вхождению в новую жизнь, в которой ему с августа 1921 года, дня расстрела отца, не было места. К началу 1930-х годов ему удалось отвязаться "от хвоста"


своего происхождения, выбиться рядом направленных волевых действий из мягкой обволакивающей либерально-рептильной словесной "оппозиции" своего окружения и стать хозяином своей судьбы. Он становится студентом совершенно "красного" университета - Ленинградского, в будущем имени Жданова, приобретает навыки нового класса - советского студенчества, призванного разрушить окончательно прежнюю жизнь, и все это затем, чтобы стать свободным. С 1930 года Гумилев стремился неукротимо и целенаправленно войти равноправно, как сын дворян и сам человек откровенно национального отношения к истории и быту своей страны, в святая святых - в храм русской академической науки, ведущей свое начало от 1700-х годов, от основания Петербурга, от Петра, Елизаветы, а расцвет - от нсоожительского "анклава" XVIII-XX веков - российских востоковедов.



следующая страница >>