shkolakz.ru 1

Мешок Монте-Кристо


Ельцин смирился с опалой, я — с увольнением из ор­ганов. Жизнь, как ни странно, продолжалась и даже стала намного интереснее прежней. Все ждали: изберут бунтаря в депутаты или все-таки удастся помешать выборам?

...Прошло недели две после первой поездки Бориса Николаевича в Америку. К тому времени я работал в кооперативе «Пластик-Центр».

Около полуночи у меня в квартире зазвонил теле­фон. Трубку взяла жена, я принимал душ. Ирина боя­лась ночных звонков и всегда сердилась, если кто-то так поздно беспокоил, — дети спали. У нас вдобавок был телефонный аппарат с пронзительным звонком. Мне его подарили коллеги на день рождения — правительствен­ный телефон с гербом на диске, надежный, но без регу­лировки звукового сигнала..

Жена прибежала в ванную комнату:

— Таня Дьяченко звонит, говорит, что Борис Николаевич пропал. Уехал после встречи с общественностью в Раменках, и нет его нигде до сих пор. Должен был появиться на даче в Успенском, но не появился. Они туда уже много раз звонили...

Из ванны советую жене:


  • Пусть Татьяна позвонит на милицейский пост око­ло дачных ворот в Успенском и спросит, проезжал ли отец через пост.

Если бы Ельцин проехал мимо милиционеров, они бы наверняка запомнили. Но в глубине души я на это не рассчитывал. Недоброе предчувствие сменилось нешу­точным беспокойством. Из ванной комнаты я вышел с твердой решимостью срочно куда-то ехать искать Ель­цина. Но куда?

Таня тем временем переговорила с милицейским по­стом и опять позвонила, сообщив убитым голосом:

— Папу сбросили с моста... У Николиной Горы, пря­мо в реку. Он сейчас на этом посту лежит в ужасном состоя­нии. Надо что-то делать, а у нас ничего нет. Сейчас Леша (в ту пору Татьянин муж) поедет в гараж за машиной.

Мы с Ириной от рассказа про мост и Бориса Нико­лаевича, пребывающего ночью в милицейской будке в ужасном состоянии, на мгновение оцепенели. Смотрели друг на друга и думали: Горбачев попытался окончатель­но разделаться с опасным конкурентом, а, может, заод­но и с нами. Стало жутко. Я коротко сказал:


— Ируха, собери теплые вещи, положи в сумку мои афганские носки и свитер.

Был конец сентября. В старой литровой бутылке из-под вермута я хранил самогон. Когда Лигачев боролся против пьянства, Ирина научилась гнать самогон отмен­ного качества. Я тоже принимал участие в запрещенном процессе — собирал зверобой в лесу, выращивал тархун на огороде в деревне, а потом мы настаивали самодель­ное спиртное на этих целебных травах.

Вместо закуски я бросил несколько яблок в сумку и сломя голову побежал к машине. Гнал на своей «Ниве» за 120 километров в час. Прежде и не подозревал, что моя машина способна развивать такую приличную ско­рость. Мотор, как потом выяснилось, я почти загнал. Но я бы пожертвовал сотней моторов, лишь бы спасти шефа.

Машин на шоссе ночью практически не было, но в одном месте меня остановил инспектор ГАИ. Я ему пред­ставился и говорю:

—Ельцина в реку бросили.

Он козырнул и с неподдельным сочувствием, в голосе ответил:

—Давай, гони!

К Борису Николаевичу тогда относились с любовью и надеждой. Он был символом настоящей перестройки, а не болтовни, затеянной Горбачевым.

Примчался я к посту в Успенском и увидел жалкую картину: Борис Николаевич лежал на лавке в милицей­ской будке неподвижно, в одних мокрых белых трусах-плавках. Растерянные милиционеры накрыли его несве­жим бушлатом, а рядом с лавкой поставили обогрева­тель. Но тело Ельцина было непривычно синим, будто его специально чернилами облили. Заметив меня, Борис Николаевич заплакал:

— Саша, посмотрите, что со мной сделали...

Я ему тут же налил стакан самогона. Приподнял го­лову и фактически влил содержимое в рот. Борис Ни­колаевич так сильно замерз, что не почувствовал кре­пости напитка. Закусил яблоком и опять Неподвижно застыл на лавке. Я сбросил бушлат, снял с него мокрые трусы и начал растирать тело шефа самогоном. Натер ноги и натянул толстые, из овечьей шерсти, носки. За­тем энергично, до красноты растер грудь, спину и на­дел свитер.


Мокрый костюм Ельцина висел на гвозде. Я заметил на одежде следы крови и остатки какой-то травы. Пре­бывание костюма в воде сомнений не вызывало. Борис Николаевич изложил свою версию происшествия.

Служебная машина довезла его до перекрестка, и оттуда он шел на дачу пешком, мирно, в хорошем на­строении — хотел зайти в гости к приятелям Башиловым. Вдруг рядом резко затормозили «жигули» красного цвета. Из машины выскочили четверо здоровяков. Они набросили мешок на голову Борису Николаевичу и, слов­но овцу, запихнули его в салон. Он приготовился к жес­токой расправе — думал, что сейчас завезут в лес и убь­ют. Но похитители поступили проще — сбросили чело­века с моста в речку и уехали.

Мне в этом рассказе почти все показалось странным. Если бы Ельцина действительно хотели убить, то для надежности мероприятия перед броском обязательно стукнули бы по голове. И откуда люди из машины зна­ли, что Борис Николаевич пойдет на дачу пешком? Его ведь всегда подвозили на машине до места.

Тогда я спросил:

-Мешок завязали?
­­­­-Да.

Оказывается, уже в воде Борис Николаевич попы­тался развязать мешок, когда почувствовал, что тонет.

Эта информация озадачила меня еще больше: стран­ные здоровяки попались — мешок на голове завязать не могут.

Я спросил у сотрудников милиции:

— Вы видели хоть одну машину здесь?

— Очень давно проехала одна машина, но светлая. Мы точно запомнили.

Минут через пять после первого стакана я влил в шефа второй, а потом и третий. Щеки у Бориса Николаевича раскраснелись, он повеселел. Сидит в носках, жует яб­локи и шутит.

Проверил документы — они намокли, но оказались на месте — лежали в нагрудном кармане. Милиционеры выглядели тоже странно — они все время молчали и раз­глядывали нас с каким-то затравленным удивлением. Словно Ельцин не с моста упал, а с луны свалился.

Позднее подъехали Наина Иосифовна, Татьяна с Ле­шей на «Волге». Выходят из машины и уже заранее рыдают. Вслед за ними прибыла еще одна машина — ми­лицейская: в компетентные органы поступила информа­ция, что пьяный Ельцин заблудился в лесу. Наина Иосифовна бросилась к мужу:


— Боря, Боря, что с тобой?

У Бори слезы выступили, но он уже согрелся, при­шел в чувство. Полупьяного, слегка шатающегося, мы довели его до авто.

На следующее утро ближайшие соратники и едино­мышленники собрались у Бориса Николаевича дома, на Тверской. Ельцин лежал в кровати, вокруг него суети­лись врачи. Они опасались воспаления легких, но все обошлось обычной простудой.

Вдруг один из присутствовавших, Владимир Анато­льевич Михайлов, произнес:

—Теперь Борису Николаевичу необходима охрана.
Возникла долгая пауза, и все многозначительно по­смотрели на меня.

Я отреагировал:

— Ребята, все прекрасно понимаю, но вы меня тоже поймите. Жена не работает. Две дочки. Я готов, конеч­но, все бросить и идти его охранять, но мне нужно на что-то жить. Найдите мне зарплату хотя бы рублей 300, плюс пенсия. Проживу.

Потом я много раз читал в газетах, в чужих мемуарах, будто работал у Ельцина в тот период бесплатно. На са­мом деле через знакомых отыскали три кооператива, в которых я числился формально, но зарплату получал — по сто рублей в каждом. В одном кооперативе меня оформили инженером по безопасности, в другом — прора­бом, в третьем — даже не помню кем. Ежемесячно, как заправский рэкетир, я объезжал эти фирмы, оставляя хозяевам на память свой автограф в ведомости.

До полета Ельцина с моста я, работая в кооперативе и возглавляя одну из охранных структур, получал около трех тысяч рублей в месяц. В десять раз больше! Причем фирма оплачивала сервисное обслуживание моей «Нивы». Но мне, честно говоря, работа в кооперативе давно об­рыдла. Даже стыдно вспоминать, как я инструктировал своих подчиненных.

— Мужики, — обращался к ним. — Мы все работаем здесь без юридической базы, мы бесправны. Как мы можем защитить хозяина? С правовой точки зрения — только грудью. Стрельба, дубинки или кулаки чреваты последствиями. Поэтому я вас прошу: если кто-то где-то на нашего буржуя нападет или вдруг начнется выясне­ние отношений со стрельбой, немедленно ложитесь на землю, на дно машины. Жизнь каждого из вас — мне дороже...


На другой день я провел, пока шеф болел, собствен­ное расследование. На этом митинге в Раменках я тоже был и обеспечивал вместе со своими сотрудниками из кооператива порядок на мероприятии, естественно без­возмездно. Шеф уехал со встречи в одиннадцатом часу вечера с цветами, слегка возбужденный, на служебной «Волге» с водителем Василием. Василий рассказал, что ЕБН неожиданно попросил отвезти его в Успенское, хотя там семьи не было. Когда они подъехали к повороту на Успенское, сотрудник ГАИ неожиданно переключил све­тофор на мигающий режим и покинул свою будку. Ва­силий повернул налево. Шеф попросил его остановить­ся, чтобы последние 300 метров до ворот дойти пешком. Борис Николаевич взял цветы и пошел по дороге вверх, а водитель тут же развернулся и уехал в гараж. О даль­нейшем он узнал только из газет.

Когда я подъехал днем к Успенскому, то действи­тельно обнаружил недалеко от ворот брошенные, увядшие цветы, похожие на те, которые были у Бориса Ни­колаевича. Подъехал к мосту на Николину Гору, вышел, осмотрел мост: следов борьбы не обнаружил. Поразило другое: глубина реки в этом месте — не более метра. То есть утонуть здесь можно было только нарочно. А шеф рассказывал, что воды было с головой и он, пока развя­зывал мешок, прыжками добирался до берега, выныри­вая, чтобы вздохнуть... Вот такая, понимаешь, загогули­на вышла!