shkolakz.ru   1 2 3 4

Петр Чаадаев — первый русский мыслитель кото­рый судил о судьбе России с религиозно-философской точки зре­ния, еще до славянофилов. Так он поступил в своем первом "Философическом письме", опубликованном в 1836 г.,

Его восхищение католицизмом было подкреплено более культурно-философскими аргументами, нежели теологическими. Чаадаев развивает вселенское воззрение на христианство в философских понятиях: он говорит что "подлинный дух религии заключается всецело в идее слияния всех, сколько их ни есть в мире, нравственных сил — в одну мысль, в одно чувство и в постепенном установлении социальной системы или церкви, которая должна водворить царство истины среди людей", и он уточняет этот принцип единства: это больше, чем просто религиозное единство, это социальное единство мира, исключающее любой национализм.

Тема единства, противостоящего национализму, — лейтмотив со­чинений Чаадаева, где национализм назван "наследием язычества, делающим людей врагами <...> и дух христианства менее всего совме­стим с национальными предрассудками". Спасение мира совершится, "когда падут стены, которые разделяют нации и конфессии".

Чаадаев находит, что всемирное единство человечества яснее все­го обнаружилось в христианскую эру средневековья, когда все европейские народы были объединены духовным руководством католиче­ской церкви. Европа в средние века была одно социальное тело, географически разделенное на ряд государств, но духовно - одно целое,

Трагическая судьба России, по Чаадаеву, в том, что она осталась вне этого универзалистического и цивилизующего движения христианства. Это следствие того, что Русь приняла христиан­ство от Византии в тот момент, когда "Фотий оторвал свою империю от всемирного братства". Так для Руси была упущена возможность приобщиться к христианской цивилизации, которая развивалась на Западе.

В своем Apologie dun fou («Апология сумасшедшего») Чаадаев дальше вырабатывает свой взгляд на соотношение патриотизма и религии. Это трактат предостерегает от слепого патриотизма, стадного чувства и от всякого национализма, который явился источником стольких бед в истории человечества. “Не через родину, а через истину ведет путь на небо”, звучит одно известное высказывание Чаадаева.


Так, Чаадаев перевернул идеологию о Святой Руси, которая должна показать загнивающему Западу путь к новой жизни, еще до того, как она была сформу­лирована славянофилами в 40-х годах.

Идеи Чаадаева не получили никакой поддержки. Общественная мысль в России всегда носила антикатолический характер. Только к концу века Владимир Соловьев подхва­тил вселенские, филокатолические настроения Чаадаева.

Однако, были два политических западника, современники Чаадаева, которые так же сильно как Чаадаев критиковали религиозный национализм славянофилов, но без религиозных аргументов.

Висарион Белинский разбил миф о Святой Руси в своем письме к Гоголю, написанном в ответ на публикацию "Выбранных мест из переписки с друзьями". Он критикует мракобесие Русской Церкви, которая проповедует кнут и крепостное право. Он пишет что русский мужик совсем не верит по-настоящему в бога и что даже свя­щенники славятся не своей верой, а своим невежест­вом и толстым брюхом.

Александр Герцен тоже отрицает, что русские являются христианами по природе. В своем письме к Георгу Гервегу (1849) он пишет, что русский народ склонен к суеверию, обрядовости и прези­рает своих попов. В отличие от Белинского Герцен не считает, что католицизм и кальвинизм лучше православия и он их так же дисквалифицирует.

Белинский и Герцен стали атеистами, но есть и западники с христианскими убеждениями, которые критикуют русский религиозный национализм.

Один из них - Тимофей Грановский, друг Герцена. Он развивает мысль о том, что христианство стирает границы между нациями и объединяет их в одну общую духовную семью. Православная Церковь несовместима с этим транснациональным, передовым движением христианства. Герцен был не согласен с религиозными взглядами своего друга, а Грановский в свою очередь критиковал славянофильские тенденции в народническом социализме Герцена.

Интересный западнический аргумент против идеи Святой Руси выдвинул Константин Кавелин в своем ответе на "Пушкинскую речь" Досто­евского. В "Письме Ф.М.Достоевскому" он указывает на недостаток реализма во взглядах славянофилов: в противовес ими восхваляемым добродетелям русского народа, таким, как смирение, непос­редственность, сердечность, существуют также такие пороки, как алкоголизм, жестокость в повседневной жизни и грубое обраще­ние с женщинами. Россия, дейст­вительно, дала миру многих святых, но они уединялись в лесах и вели отшельническую жизнь, в то время как жизнь масс продолжала быть грубой и нехристианской.


Кавелин считает пренебрежение к социальной реальности со стороны Православной Церкви следствием общего для восточного христианства отречения от всего земного и обвиняет Достоевского в том, что тот не признает положительных преимуществ социально активного за­падного христианства. Кавелин не идеализирует западное христиан­ство, но говорит, что оно все же дало миру не только папу и атеизм, как считает Достоевский.

Особая религиозная форма критики православного национализма — толстовство. Оппозиция Льва Толстого возникла не из политического, а из этического ради­кализма. Толстой верил в универсальное значение христианской этики, в ее совместимость с другими религиями и он порвал с партикуляризмом государства и церкви как института.

Наиболее выдающимся критиком русского религиозно­го национализма был Владимир Соловьев. Можно сказать что он подвел итоги идеологического спора всего 19 в.

Соловьев не приемлет "обманчивой самонадеян­ности", которая содержится в выражении "Святая Русь". Соловьев говорит о российских "национальных недугах и грехах" и упрекает своего друга Достоевского в националистических наклонностях, которые идут вразрез с идеей всечеловечества.

Более суровой является соловьевская критика расистских концепций Данилевского, который проповедует враждебное отношение к Европе и вообще ненависть к супра-национальному понятию рода человеческого.

В очерке посвященном Петру Великому (1888), Соловьев говорит, что при крещении Киевского князя Владимира в 988 г. Русь приняла универсалистическое христианство и отвергла национальное идолопоклонство и языческий изоляционизм. Этим она признала себя частью всего человечества. Более того, контакты с другими христианскими народами Европы позволяли России сохранять баланс, компенсируя влияние Византии.

После того как Россия была изолирована от Европы из-за татаро-монгольского завоевания, Московская Русь утратила свой христианский характер. Христианская религия продолжала существовать, но была сужена до "утверждения православия и формального благочестия без какого-либо морального содержания". И вместо христианского универсализма вновь ожила языческая концепция национального самопоклонения: русские стали считать себя единственной христианской нацией. Только Петр Великий преодолел этот национальный эгоизм, и поэтому его переориентация к Европе имела принципиально христианское значение.


Соловьев очень подробно критиковал славянофильство и панславизм в книге Национальный вопрос в России. Этим он не только дал глубоко христианскую критику русского религиозного национализма, но и показал что любой национализм несовместим с христианским мировозрением.


М.В. Дмитриев:

Какие у кого соображения по кругу затронутых вопросов? А эти вопросы в следующем: Новый Завет как анациональный, антинациональный дискурс. То, что мы наблюдаем в разных христианских церквах, в том числе проповедь национализма и Русская Православная церковь.


С.В. Силова:

В мае 1888 г. В. Соловьев читал лекцию в Париже, которая называлась «Русская идея». Я хочу напомнить слова Соловьева. Он говорил о том, чтобы для того, чтобы сказать о славянском единстве, о роли России в мировой истории и русской идее вообще, надо обратиться к вечным истинам религии. «Ибо идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности. Раз мы признаем существенное и реальное единство человеческого рода - а признать его приходится, ибо это есть религиозная истина, оправданная рациональной философией и подтвержденная точной наукой, - раз мы признаем это субстанциональное единство, мы должны рассматривать человечество в его целом, как великое собирательное существо или социальный организм, живые члены которого представляют различные нации. С этой точки зрения очевидно, что ни один народ не может жить в себе, чрез себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества». Мне понравилась идея Соловьева, когда он говорил о русской идее, то он говорил не об избранном народе, но о народе, который в силу своего исторического положения, имеет определенные исторические обязанности.


А. Михайлов:

Мне несовсем понятен термин, который употребил Вилл, «национальная экклезиология». Существуют национальные поместны церкви, но при этом экклезиология у них одна. Это локальные части соборной апостольской церкви, что они управляются на основе епископского принципа, но их выстраивания отношений с государством или национальным лидером – это другой момент.



Вилл ван ден Беркен:

Я этот термин употреблял иронически. Но идея национальной экклезиологии возникает.


А. Михайлов:

В ряде работ В. Асмуса приводится точка зрения, что экклезиология одна, но ее интерпретации разные. Есть епископская, королевская и монашеская (Ирландия и Афон) экклезиологии. Но при этом естественно центр притяжения – это епископ, а не приход, как у протестантов.


М.В. Дмитриев:

Вы сказали, Вил, что в огромной литературе, которую можно купить в церковной лавке, видна тема связи православия и родины, православия и патриотизма и т.д. Это ваши впечатления или результат каких-то систематических исследований?


Вилл ван ден Беркен:

Есть несколько статей на эту тему. В одной – «Holy Russia and Soviet Fatherland» – проанализированы работы, изданные Московским патриархатом и церковными изданиями. Есть моя работа, которую я написал несколько лет назад «Православие и весь мир». Там я подробно исследую подобного рода православную литературу. У меня полный шкаф подобных книжек. Но эти брошюры могут играть маргинальную роль и создавать неправильное представление о России.


Ф. Дорофеев:

Я хотел бы согласиться с Виллом. Заходя в киоски, можно просто не обращать на это внимание. Мы привыкли к уже такой литературе и не замечаем ее. Занимаясь церковными братствами, я заметил, что прихожане организуются по двум полюсам: либеральному и консервативному. У консерваторов и националистов есть свои епископы, как Иоанн Снычев, Диомид. Они благославляют такую литературу и даже сами ее пишут. Под невинным названием может оказываться нечто коричнево-красное. При этом некоторые либеральные церковные деятели переболели правизной, сами писали черносотенные и антисемитские брошюры. Этой болезнью болеют многие.


Д.И. Полывянный:

Это еще раз говорит о многослойности и многосубъектности идентичности. В Иваново многие храмы являются приходами Николо-Шартомского монастыря, который склонен поддерживать фундаменталистское направление в Русской Православной Церкви. И вот была история, как в один из таких храмов стал наведываться выходец из Грузии. Посещающие церковь старушки косо на него смотрели. И вот духовенство, принадлежащее к фундаменталистскому центру, было вынужденно разъяснить, что грузины – это тоже православные...


В то же время меня поражало многоязычность приходов Русской Зарубежной церкви. В русском храме во Флоренции священик-румын рукоположил трех священников из Чечни, Италии и Осетии.

Национальный и общехристианский дискурс уживались в очень сложных ситуациях. С одной стороны они не исключали один из другого, с друкгой стороны, баланса в своей собственной душев никогда не существовала. Делать, какие-то выводы о том, что является норматиной и н енорматиной практиками, мне кажется, опасным. Многое зависело об обстановке. Когда началась 1 Мировая война резко изменились церковные дискурсы. Война за веру часто выражается какими-то иными маркерами. Враги веры – это не только враги по вере, но и враги, отличающиеся какими-то другими признаками, укладывающиеся в характеристики этно-генетического типа. Это не дает теоретического осмысления проблемы, но широкая дефиниция объекта как «анациональная», «наднациональная», «вненациональная», «антинациональная»... дает больший простор для того, чтобы размещать подобные практики в этой характеристике. Основной носитель идей и взглядов – духовенство. Духовенство по своей природе вненационльное. В монашестве, в священсттве и послушании не отличаются люди разных национальностей даже современном монастыре. Все насельники выполняют послушание.


Вилл ван ден Беркен:

Русская Православная Церковь действительно никогда не являлась носителем расистских идей. Это правда.


Т.И. Хижая:

Вы сказали, что в Новом Завете нет указаний любить Родину. Как вы в этом плане трактуете слова апостола Павла, где говорит, что готов быть отлученным от Бога ради братьев-иудеев («Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти». Рим. 9:3). Что касается христианского патритизма то, что напрашивается сразу, так это то, что говорил Тертуллиан. Рмляне обвиняли христиан в непочтении национальных богов и подрыве сил империи. В ответ Тертуллиан заявил, что мы переживаем радости и беды империи как свои собственные. Мне не очень понятно, чем патриотизм мешает универсализму. Если патриотизм начинает превалировать над любовью к миру и ко всем людям, то это плохо. Но если одно не мешает другому, то я не вижу противоречий. Можно трактовать слова Христа о том, что тот, кто любит отца и мать больше Бога, то Бога не достоин (Мф. 10, 32-33) в том смысле, что Христос запрещает вообще любить отца и мать, семейные ценности, он запрещает любить больше. Нельзя любить народ больше, чем Бога, но почему нельзя любить вообще?



А. Брюнинг:

На Западе ситуация не такая райская. Если смотреть на протестантизм, на реакцию протестантов на Kulturkampf, то речь идет о предателях католиках, которые не любят Германию. 20 лет спустя то же самое самое мы видим уже в католицизме (то, что называется. Kulturkampf Komplex). Это вопрос контекста. Я знаю, есть тексты, которые процитировал Михаил Владимирович, но был и Победоносцев и его проекты по русской православной идентичности...


М.В. Дмитриев:

Мы работаем над курсами, в которых будет представлена обобщающая картина. И наша память вспоминает ключевые события в истории европейского национализма 19 в. Мадзини совершенно с христианских позиций обосновывал национализм, любовь к нации тем самым резко отличался от Герцена, который после польского восстания говорил о «сифилисе патриотизма». Есть совершенно хрестоматийный случай Мицкевича с его взглядом на поляков «Христа среди наций». Ш. Моррас не испытывает никаких затруднений соединять национализм и католицизм, оставаясь агностиком (атеистом). Даже когда папа запретил «Французское действие», то он запретил эту организацию не из-за пропаганды национализма, а по другим соображениям. Я уже не говорю о союзе французского католицизма и антисемитизма во время процесса над Дрейфусом. У Романа Дмовского, как и у Морраса, также нет конфликтов между национализмом и католицизмом. И такие примеры можно умножать без конца.

После Версальского мира французскими епископами была распространена анкета о том, как католические епископы в тех или иных местах думают о национализме. Я читал ответы люблинского епископа Воронича. Он признает естественность разделения людей на нации. И тут и возникает проблема, на которую в преподавании нельзя не откликнуться: существует католический нарратив, легитимизирующий национализм без всяких сомнений. Сколько бы мы не упоминали Э. Мунье, М. Сангнье, амбивалентный взгляд Ж. Маритэна, все эти голоса никак не радикальны и они оставались на периферии общественной и интеллектуальной жизни...


Протестантизм вряд ли сильно отличался в этом отношении от католицизма. Есть целый поток литературы о союзе немецкого протестантизма и нацизма, о богословски обоснованных требованиях «деиудаизировать христианство», о целых богословских школах, которые оправдывали национализм в его самом неприглядном виде.

Можем ли мы обойти стороной эти сюжеты, если мы готовим курсы, в которых будем рассказывать о взаимодействии тех или иных религиозных традиций с национальным, имперским и а-национальным дискурсами? И если мы решимся пойти на неграмотную процедуру «взвешивания», чтобы и посмотреть, в каком конфессиональном лагере было больше голосов со стороны христианских теологов, проповедников, публицистов и деятелей в пользу национализма, в католицизме, православии или протестантизме, - я не знаю, куда потянутся весы…



<< предыдущая страница   следующая страница >>