shkolakz.ru 1 2 ... 4 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ




РАЗВИЛКА «КАПКАН»



СТАРАЯ МЕЛЬНИЦА

Мы мчались через кустарник, царапая в кровь руки и лица. Сзади, как ни странно, было тихо. За нами никто не гнался. Только потом, когда отбе­жали порядочно, услышали два-три выстрела. Вид­но, поздно они спохватились, а может, не стали прочесывать боярышник. Да где уж, тут нужно не меньше полка...

В ложбине мы перевели дух, и я спросил:

— Где пистолет?

Но Караколь не ответил. Он встал на колени, сложил на груди руки и уставился в небо. Потом сказал:

— Неужели я убил человека? Я ему говорю:

— Смотря куда попал. Если в лоб, то, конеч­но, наповал. А если, например, в грудь, то там у него панцирь.

— Я ведь хотел только напугать, говорит Караколь. — А панцирь, ты думаешь, выдержит?

Я ответил, что смотря какой. Если, например, нидерландский от мастера Лешо, то наверное вы­держит. А если испанский или французский, то вряд ли. Тут я пустился рассказывать все, что знал о панцирях от Сметсе. Но Караколь возмутился:

— Болтаешь в то время, как я убил человека! Я стал говорить, что это почти и не человек, а потом не обязательно убил. Может, он от страху хлопнулся в обморок. А сам думаю: нет, уж точно Караколь влепил в него пулю, а может, и обе. Не такой человек дон Рутилио, чтоб испугаться пис­толетного выстрела.

— Ты думаешь, в обморок? — спрашивает Ка­раколь. — Может, он просто притворился? Думал, что это лесные гёзы...

Тут я пустился врать, что видел этого дона еще на вылазке, что он ужасно трусливый, все вре­мя держался сзади, даже меня испугался, когда я погрозил кинжалом. Уж точно он притворился мерт­вым, иначе почему не упал с коня, а разлегся на нем, как на постели?


— Да вот и я думаю, — говорит Караколь, и руки у него перестают трястись. — Я ведь стрелял прямо в небо, как же в него попал?

Вот так и попал, думаю про себя. Прямо в лоб. И нечего тут хныкать из-за какого-то испанского дона. Они из-за нас не хнычут. Меня, например, собрался повесить. И очень здорово влетело ему за это...

Самое неприятное, что я остался без пистоле­та. Караколь из него пальнул, подержал, а потом бросил. Жалко, что я не заметил, успел бы подоб­рать. Но разве тут что-нибудь скажешь? Ведь Ка­раколь спас мне жизнь. Оказывается, он спрятал фургон в боярышнике, Эле велел сидеть тихо, а сам вытащил пистолет и пошел обратно. Как знал, что помощь его пригодится.

Мы сделали две-три петли и вышли к фургону. Испуганная Эле пряталась в кустах, она слышала выстрелы. А Пьер с Помпилиусом хоть бы хны! Помпилиус гулял по лужайке, нюхал цветы боярышни-

ка, аккуратно срывал и пробовал на вкус. Пьер по­дремывал, а когда увидел нас, встал и вильнул хвостом.

Мы дали голубям пшена, а потом стали ду­мать, как быть. Дело шло к вечеру. Небо превра­тилось в серую перламутровую раковину, над мо­рем оно теплилось розовым светом, туда уходило солнце. Я предложил ночевать на мельнице. Той самой, о которой говорил Караколю. Когда-то она, видно, откачивала воду с польдера — низкого лу­га, но теперь это место осушили, а ветряк сильно осел, и ось его перекосилась. Эту мельницу я хо­рошо знал. Издали она похожа на огромную на­кренившуюся стрекозу. Я проходил мимо несколь­ко раз, когда приносил с моря корзинки с ракуш­ками. Михиелькин клялся, что ночью ветряк вы­прямляется и начинает махать крыльями, а на ка­ждом сидит ведьма с метлой. Он уверял, что про это говорится даже в загадке:

Четыре старушки

летят друг за дружкой,

не могут друг друга поймать.

Попробуй теперь угадать.

А я говорил, что отгадка не такая, просто че­тыре мельничные крыла, вот и не догонят друг друга. А Михиелькин спрашивал: зачем же крыль­ям друг за другом гоняться? А ведьмам тогда за­чем? Михиелькин объяснял, что у одной ведьмы помело получше, а у другой хуже, вот они и хотят отнять. Таким басням я не очень-то верил, поэто­му считал, что можно переночевать на мельнице. Не в башне самой, а в домике мельника. Конечно, никакого мельника теперь там не было, и это нам на руку.


Но Караколь не согласился. Он сказал, что дом мельника первое место, куда могут пожало­вать солдаты Филиппа. Поэтому лучше переждать в лесу до рассвета.

Мы отыскали сухую дубовую поляну, загнали фургон под низкие толстые ветки и улеглись спать. На западе небо еще слабо светилось, так что вре­мя было не позднее. Я вспоминал прошедший день и никак не мог заснуть. А тут еще ведьмы, о ко­торых говорил Михиелькин... Неужели и вправду катаются на ветряках?

А правую ступню словно жжет. Там в каблуке кломпа есть небольшое отверстие. Такие башмаки делают на заказ, в отверстие вставляют колоколь­чик, и получаются кломпы — тин-тон — со зво­ном. На праздник оденешь — все оборачиваются.

Отец Михиелькина, башмачник Кукебаккер, де­лал такие кломпы. Они висели в мастерской целы­ми связками. Одна пара досталась Михиелькину.

Когда господин ван дёр Дус дал мне свинцовую трубочку и вставил туда бумажный листок, я сра­зу сообразил, куда это спрятать. Отдал Михиель­кин мне праздничные башмаки, мы вытащили ко­локольчики и запрятали письмо. «В Дельфте пере­дашь Мартину Виллемсзоону, — сказал ван дёр Дус. — Ты знаешь, кто такой Мартин Виллемсзоон?»

Мне сказали, что так называют принца Оран­ского, чтобы испанцы не догадались; узнал, что названия месяцев года заменяют знаками зодиака;

что на пение жаворонка нужно отзываться криком петуха. Всему научил меня Сметсе Смее. «Теперь ты настоящий гёз, — сказал напоследок, — пото­му что взялся за дело, опасней которого не най­дешь. Не вздумай поэтому попадаться, никто не посмотрит, что ты малолетка».

Сметсе как в воду смотрел. Дон Рутилио не собирался со мной нянчиться. Доберись он до ме­ня по-настоящему, наверное, и письмо бы выудил, такой дошлый.

Интересно, прав Михиелькин насчет ведьм? Кукебаккеры приехали в Лейден из Брабанта, а брабантцы любители верить в разную чепуху. Но все-таки?

Я встал потихоньку и пошел в сторону мель­ницы. Решил своими глазами увидеть, а потом уж втолковать Михиелькину. Не очень было темно. Сквозь дымку пробивался бледный серп луны. Он зацепился как раз за одно из крыльев ветряка.


Ведьмы начинают летать после полуночи. Судя по месяцу, было такое время. Я решил наблюдать из домика мельника: спокойней все-таки, если дверь за тобой закрыта.

Не успел я пробраться в пустой дом, как ря­дом затопали копыта. Матерь божья, неужели ведьмы на лошадях? Но оказалось — люди. Они спе­шились у дверей, тихо разговаривая. А вдруг сол­даты? Я кинулся в угол и спрятался за какой-то бочонок.

Они вошли. Два человека. Зажгли на столе свеч­ку, придвинули скамейки. Один сказал хрипло:

— Горло бы промочить. Хозяин, слышь, давай выпьем!

— Сначала о деле, — сказал второй, — пить будем потом.

Тридцать три якоря в бок, если это не голос Слимброка! Вот ведь где он оказался! А этот? Раз­ве кто-нибудь из его слуг? Что-то не припоминаю.

Я осторожно выглянул из-за бочонка. Но мало что разглядел. Слимброк сидел боком, а тот, кто назвал его хозяином, — спиной.

Хриплый сказал:

— Обделаем дельце, не сомневайся.

— Вот здесь подпиши, — Слимброк положил перед ним бумагу.

— Хо-хо! Да я, может, писать не умею.

— Ставь крест.

— «Ставь крест», тьфу! Кресты покойникам ста­вят. Ну ладно, давай подпишу. Но ты мне тоже под­пишешь.

— А я тебе что?

— Как что? Грех беру на душу. А за кого? Вот

ты и напишешь, что за тебя. Все пригодится бу­мажка на том свете. Не за так, мол, прикончил, за пятьсот флоринов. А боженька в деньгах понима­ет. Ты знаешь, сколько я индульгенций у вас, тол­стосумов, понакупил?

— Я не продаю индульгенций.

— То-то, не продаешь. Знаю я вашего брата. За каждого конченого индульгенцию покупал, прав­да из его же кармана, ха-ха!

— И много на тот свет отправил?

— Я?.. Спрашиваешь! Уж если за дело возь­мусь, кишки на деревьях развешу! Один раз, ве­ришь иль нет, ха-ха, смех разбирает... Встретил на дороге монаха. Что, говорю, брат, продаешь ин­дульгенции? А он, толстая рожа; продаю, отвечает. Отравление — одиннадцать дукатов, простое убий­ство — пять дукатов, прелюбодеяние — три дука­та, и пошел, и пошел, черная корова... А я ему:


святой отец, мне бы простое ограбление. Пожа­луйста, говорит, всего один дукат. Ну, я купил у него и тут же, ха-ха, тут же обобрал его до нитки! Спасибо, говорю, святой отец, что заранее отпус­тил мне грешок... Ловко я, а?

— Много болтаешь, — сказал Слимброк сухо. — Учти: если проговоришься, на краю света найдем.

— Плевал я на вас. Кто вы такие?

— Мы такие, что тысячу подобных тебе из-под земли вытащим и в землю опять закопаем, живьем.

Слимброк сказал это так зловеще, что хрип­лый примолк. Потом пробурчал:

— Ну и банда у вас! Далеко моим ребятам до вас, душегубов.

— Наоборот, мы спасители душ.

— Рассказывай... То-то, смотрю, пятьсот фло­ринов за спасение платишь.

— На небе душа его очистится от грехов земных.

— А моя-то, моя как же?

— Это еще заслужить надо, Железный Зуб.

Как? Я не ослышался? Тот хриплый и есть Же­лезный Зуб? Разбойник, которого боятся в Голлан­дии и во Фландрии? Рассказывали, что на голове носит шлем с острым стальным рогом. Когда напа­дает, бьет прямо в грудь, и никакой панцирь не спасает от страшной раны. Я всматривался из-за бочки, но в трепетном свете не мог разглядеть, есть ли что-нибудь у него на голове.

Тогда кто же Слимброк, если его побаивается сам Железный Зуб? Всегда мне казалось, что хо­зяин мой не простая птичка. Так оно и оказалось. Нужно держаться от него подальше.

— Расписочку не забудь, — сказал Железный Зуб. — Что не мне этот покойник нужен, а вам.

— Сначала сделай покойником.

— Моя забота. Тут по округе человек шляется, весь в черном, не ваш?

— Какой человек?

— Крестики ставит, подсчитывает. Хотел было его на тот свет отправить, да подумал: может, ваш? С вами, паразитами, лучше не связываться.

— Потише!

— А я что? Одним делом, говорю, заняты, ду­ши спасаем, хо-хо! На том свете оно ведь спокойнее.


— Остальные пятьсот, когда узнаем, что дело сделано.

— Дешево платишь. Да ладно. Вино, говорил, есть или пиво?

— И то и другое.

— Какое вино?

— Рейнвейн.

— С него и начнем.

— Возьми там в углу. Еще полбочонка осталось. Железный Зуб встал, опрокинув скамейку, и

тут же я оказался на виду перед всеми, потому

что прятался за тем самым бочонком.

— Вот те на! — сказал Железный Зуб. Бочо­нок у него в руках, ноги расставлены, а свет пада­ет прямо на меня.

— Это что, твой шпик, хозяин? Слимброк обернулся и уставился на меня:

— Кеес?!

Оцепенение длилось недолго. Я вскочил и ки­нулся к двери.

— Куда? — заорал Железный Зуб и уронил бо­чонок. Бум! Бочонок подпрыгнул, пол дрогнул, кач­нулась свеча, упала и тут же погасла.

В темноте я каким-то чудом проскочил в полу­открытую дверь и сломя голову кинулся в кусты.

— Поймать! — крикнул Слимброк. Трещали сучья. За мной слышался топот и ру­гань. Я долго бежал, ныряя под ветки кустов. Тем, кто за мной гнался, пришлось куда хуже — кусты хлестали их по лицу. Так что минут через пять я перешел на шаг и долго еще плутал, не разбирая, куда несут ноги.

МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ КАМПЕНА

Ночью я спал в стоге сена. Костюм измялся и вывалялся в пыли, так что теперь я уже не был похож на маменькиного сынка. Скорей на бродяж­ку, но это мне больше подходило.

Утром, сделав большую петлю, я вышел к мес­ту, где остался фургон, но там его не нашел. Что, если Слимброк и Железный Зуб поймали моих ре­бят? Об этом я даже думать не мог. Искать их? Но где? Если им повезло, то где-нибудь на дороге нагоню. А если они повернули на север? Нет, вряд ли, ведь так не миновать испанской заставы. Инте­ресно, довезет ли Караколь голубей без меня? Вы­полнит ли приказ адмирала?

А правую ступню словно жжет. Скорей бы от­везти письмо в город Дельфт, к Мартину Виллемсзоону. Наверное, Мартин ждет.


Интересно, почему принца Оранского прозвали Молчаливым? Очень мне интересно на него взгля­нуть. Доберусь ли? Ведь этот человек давно подни­мает народ на борьбу с испанцами, хотя при дворе Филиппа ему сулили всякие милости.

Я вышел на дорогу и решил ждать попутчиков. Одному идти неудобно, будут все приставать: куда да зачем. А так сочиню разок, и хватит до конца пути.

Вдали показался осел. Ехал на нем человек, на­верное, очень высокий, потому что ноги волочи­лись по земле. Тощий такой человек, в черной оде­жде, на голове что-то похожее на скворечник. Нос большой, а очки маленькие, — казалось, это два колечка, повешенные через забор.

— Эй, мальчик! — закричал он пронзительным голосом. — Мальчишка! Ты, ты самый! Ну-ка постой, постой, говорю!

А когда подъехал, сказал:

— Маленький господин, вы здешний? Я даже хотел затылок почесать, так меня это удивило. То «мальчишка», то «господин».

— Да... то есть нет, — говорю, — я с острова Маркен.

— Ах, Маркен... — он пошевелил губами, сде­лал из них крендель, потом баранку и громко ска­зал: — Маркен? В Японии! Я знаю. Молчать!

Потом снова зашевелил губами.

— А вы не знаете, как проехать в Рим? Он вытащил большую засаленную тетрадь и стал водить по ней пальцем.

— То есть сначала не в Рим, а в Мадрид. Да­же в Париж.

Вдруг он выпучил глаза так, что очки, каза­лось, лопнут, и закричал:

— Имя! Полностью, не задумываясь! Я испугался и бухнул первое, что пришло в голову:

— Питер де Схоорнстеенвегер!

— Де Схоорнстеенвегер? Трубочист? — он схватил меня за плечи, стал поворачивать, разгляды­вать со всех сторон и бормотать: — Так, трубо­чист... Это нужно. Давно у нас в Кампене трубы не чистят. Был один, разъелся, теперь в трубу не влезает... Мальчик! — сказал он. — Поедешь ее мной. Сначала в Рим, потом в Кампен. — Снова забормотал: — Одна труба, вторая... так... у губер­натора... трмрмм... Вероисповедание! — закричал он, и я опять вздрогнул. — Католик, реформат, анабаптист, адамит?


Хотел было я сказать, что вера моя против ис­панцев, но побоялся. Кто знает, чем занимается этот чудной человек.

А в самом деле, какой я сейчас веры? Спраши­вай хоть на Страшном суде, и то не скажу. Пото­му что не знаю. Во всяком случае, не католик, по­тому что католики заодно с испанцами. А кто же? Наверное, целый десяток вер бродит сейчас по Ни­дерландам.

Тут надо бы, конечно, разобраться, да времени не хватает.

Я уже сколько лет не ходил в церковь, не мо­лился, не причащался. Так что это мое слабое ме­сто. Спрашивайте о чем угодно, только не про ве­ру. Тут я вам даже врать не стану — темное дело.

— Так что же, не знаешь? — спросил меня тот человек.

Я и ответил, как получилось:

— Не знаю, господин, позабыл.

Он вытащил чернильницу, перо и, бормоча под нос, сделал в тетрадке какой-то крестик. Потом спрятал чернильницу, засунул перо за пояс и заго­ворил не скрипучим, а даже приятным голосом:

— Видите ли, маленький господин, э-э, вы из Китая? Так вот живем мы в городе Кампене. Там очень много мудрых людей, очень... — Он на мгно­вение задумался. — Действительно, много мудрых людей... Что же творится в Голландии, Фландрии, Германии да и у вас в Японии? Какие-то католики, гугеноты... Никто не знает, сколько тех и других. Э-э... Возник замечательный замысел — пересчи­тать всех поголовно, э-э... отдать список папе... э-э, разве нет?

— Конечно, господин, очень хороший замысел. Он снял свой скворечник, подставил ветерку маленькую лысую голову и повторил задумчиво:

— Очень, очень много мудрых людей... Но тру­бочисты тоже нужны. Ты поедешь со мной. Пред­ставлю тебя самому папе. Ты хочешь поцеловать римского папу?

— Очень хочу, господин.

— Мы поцелуем его вместе. Он ошалеет от ра­дости, когда я отдам ему поголовный список... Мож­но почистить ему дымоход. Да, он ошалеет, все они ошалеют, все! — Он начал размахивать руками. — Придет день, блмлбуль, когда все поголовье...




Тут он схватил за грудки проходившего мимо крестьянина и заорал:

— Католик, реформат? Отвечай, когда говорит мудрый и великий, пльмль-ввв...

Крестьянин так испугался, что повалился на ко­лени и запричитал:

— Смилуйтесь, господин!.. Я всегда платил на­логи и отдавал десятую часть! Смилуйтесь, господин.

— Анабаптист, лютеранин, адамит?

— Нн-не знаю...

— Так... — Мудрый человек из Кампена поста­вил крестик и задумался. Потом сказал: — Боль­шинство не знает. — Он снова повернулся к кре­стьянину: — А вы не скажете, добрый земледелец, как проехать во Францию?

Крестьянин вытаращил глаза и только махнул рукой — туда!

Мы тронулись прямо на Францию, а проще — в сторону Гааги, но до нее было еще далеко.

— Мудрилой меня зови, — сказал человек из Кампена. — Все меня так называют. От слова «муд­рый», понимаешь? — Потом добавил задумчиво: — Есть мудрые люди в Кампене, есть. Даже такие, как я. Ну, не такие...

День был такой приятный. Птички цвинькали. Крестьянки в полосатых юбках пололи огороды, мужчины косили траву. Июль, месяц роз. Поспе­вают на полях разные вкусные вещи. Сладкий го­рошек, репа, бобы и салат. Капуста величиной уже

не с кулак, а с хорошую голову. Коровы, черные с белым, бродят по колено в траве. В землю вколо­чены китовые ребра, чтобы тереть им свои бока. Хороший месяц июль, сейчас бы на море, купаться...

Справа открылась деревушка, и Мудрила по­вернул туда. Ворота здесь тоже из челюстей и ре­бер кита, — наверное, были в деревне свои моря­ки. Перед раадхейсом — ратушей на зеленой лу­жайке карапузы играли в «дуй-ветер». Подбрасы­вали палкой тряпичный мяч и с криком «ду-у-уй!» разбегались. Один клоп никак не мог поймать мя­чик. Я бы его научил. Не надо суетиться, стой на од­ном месте, а потом сразу бросайся, куда падает мяч.


В раадхейсе была и харчевня, и постоялый двор, и цирюльня. Так что, несмотря на рабочий день, несколько человек здесь толкались.

Мудрила слез с осла и сразу взялся за дело.

— Эй, буры! — закричал он. — Крестьяне! Под­ходите сюда, все подходите! Я вам втолкую в кру­тые лбы, откуда у нас вражда! Подходите, почтен­ные землепашцы! Человек из Кампена научит вас, что делать!

Никто не удивился такому обращению. Навер­ное, много повидали последнее время и проповед­ников, и шутов, и просто болтунов. Подошли не­сколько человек, а среди них я заметил крестья­нина, которого мы напугали на дороге. Карапузы бросили играть и столпились вокруг нас.

— Эй, вы! — закричал Мудрила. — Католик режет реформата, реформат — католика! Какая не­разбериха! Безобразие! А все почему? Потому что папа не знает, сколько тех и других. У него нет точного списка. Когда он узнает, сколько на свете католиков, реформатов, адамитов и прочих дура­ков, он просто поделит между ними землю! А раз­ве он может сейчас поделить? Отдаст, например, адамитам Фландрию, а их всего-то пять человек. По крайней мере, я насчитал только трех! И еще

много таких, которые вообще ни во что не верят. Им надо отдать какую-нибудь страну подальше — например, Московию!

Люди вдруг стали переговариваться. Крестья­нин что-то шептал соседу. Малыши стояли засунув пальцы в рот. Я чувствовал, что его речь не совсем нравится, и стал потихоньку отступать в сторону.

— Крестьяне! — Мудрила вытащил перо и тет­радку. — Сейчас каждый скажет свое имя и чест­но признается, католик он, реформат или безбож­ник. Пусть папа изучит свое поголовье!

На мгновение стало тихо. Потом заговорил зна­комый крестьянин:

— Не верьте! Это шпион инквизиции! Иезуит! Он сам мне сказал, что он Великий Инквизитор! Хватайте! Он донесет на нас Тительману! Хватай­те вместе с чертенком!

Тут же нас сцапали. Сшибли с Мудрилы скво­речник, отняли тетрадку. Кто-то тащил головешку.


— Сжечь ее, сжечь! — кричали буры. Тетрадка загорелась, а Мудрила ползал по зем­ле и шарил ладонью.

— Очки!.. — говорил он. — Невежи! Отдайте очки!

— Запрем их сначала! В кузницу к Питерсу! Эй, Питерс, открывай кузню, посадим их до утра. А там порешим, что делать.

Я начал пищать: мол, дяденьки, я ни при чем, и даже хотел запеть жаворонком, но раздумал. Это всегда успею, есть еще время поразмыслить. Тайну лучше хранить при себе.

Хлопнули двери, брякнул засов, и мы оказа­лись в темноте.



следующая страница >>