shkolakz.ru 1 2 ... 10 11
Alexander von Schonburg


DIEKUNST

DES STILVOLLEN

VERARMENS

Wie man ohne Geld reich wird


ROWOHLT-BERLIN


Александр фон Шёнбург

ИСКУССТВО

СТИЛЬНОЙ БЕДНОСТИ

Как стать богатым без денег


Перевод с немецкого С. Городецкого


МОСКВА «ТЕКСТ» 2007


УДК 17

ББК 87.77

Ш47


Оформление А.В.Хохловой


ISBN 978-5-7516-0627-2

Originally published under the title

DIE KUNST DES STILVOLLEN VERARMENS Copyright © 2005 Rowohlt Berlin Verlag GmbH, Berlin Published by permission of Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bej Hamburg © «Текст», издание на русском языке, 2007


Содержание


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Исходная позиция

Почему надо экономить

9

Герои бедноты

Как показать себя с лучшей стороны без денег

25


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Жизнь или кошелек

Work less, live more!

54

Лелей домашний очаг

О ценности квартиры

66

Аппетит приходит во время еды

Плохая привычка хорошо поесть

76

Fitness for free

Как поддерживать форму новому бедному

87

Наваждение вождения

Почему лучше не иметь машины

91

Отпускное отупение

Аргументы против дальних поездок

100


Старый наряд короля

Шик новых бедных


111

Культурный запор

Апология очищения

115

Детки, детки

О воспитании без потребительской зашоренности

126

Стильный шопинг

Как ходить за покупками, не теряя головы

135


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Бедные богачи

Почему деньги мешают счастью

147

Непреходящие ценности

О том, что делает нас богатыми

166

Словарь

179

Коротко об авторе

190


Часть первая


В жизни лучше привыкать к неудачам. Это избавляет от лишних печалей.

Хельмут Бергер

Исходная позиция

Почему надо экономить

В те славные времена, когда экономика еще переживала эпоху бурного развития, я сидел в роскошной конторе, раздавал визитки одного из лучших медиаконцернов стра­ны и благодаря нашему трудовому праву готовился узако­нить свои отношения с рабочим местом по истечении испытательного срока. Дома, в книжном шкафу, в акку­ратной папочке хранился трудовой договор, предполагав­ший регулярное повышение моего оклада. Согласно дого­вору, ежегодная надбавка составляла около 1000 марок. Так что я собирался медленно, но верно богатеть. Заботы о будущем, которые меня в то время не беспокоили, взял на себя мой работодатель. Почти равные заработку суммы уходили на разные виды страхования: пенсионное, на слу­чай болезни, страховку по безработице и страховку жилья.

Получилось же все иначе, и виной тому стал стоп-кран. Работодатель сорвал его, когда в Нью-Йорке Уса­ма Бен-Ладен кардинально изменил ход истории и руко­водство медиаконцерна пришло к выводу, что огромные инвестиции в новый human capital — следствие наивно­го убеждения, что золотой век конца девяностых будет Длиться вечно. Резкое торможение выбросило за борт всех, кого набрали за последние два года.


Когда нас принимали на работу, газету настолько распирало от всяческих объявлений, что по выходным почтальон не мог засунуть ее в прорезь почтового ящи­ка. Читатели, которых не интересовал рынок труда, бра­ли в руки субботний выпуск и сразу же выкидывали раз­дел объявлений. За год на этот раздел наверняка уходил небольшой смешанный лес, для транспортировки кото­рого сжигали энергию, накапливавшуюся миллионами лет. Издательства, разумеется, полагали, что так будет продолжаться и дальше. Люди боялись упустить благо­приятный момент. Все, от руководства концерна до пен­сионеров, грабивших собственные сберкнижки и от­правлявшихся на биржу, боялись оказаться в стороне от экономического подъема. Компании делали массовые инвестиции, а граждане — скупали все подряд, в том числе и «народные акции».

В результате наступило тяжкое похмелье, и неудиви­тельно, что сначала его почувствовали работники средств массовой информации. А первое, на чем там экономят, когда уменьшается приток денег, — это объ­явления. Сокращение отводимой на них статьи бюджета позволяет сэкономить миллионы. При этом не возника­ет социального напряжения, не требуется администра­тивно-технических затрат и, главное, результат достига­ется в мгновение ока. Мы работали в прогрессивном приложении к консервативной газете и, конечно, стали первыми жертвами резни бензопилой на рынке хорошо оплачиваемого труда.

Лично мне пришлось довольно тяжко, потому что прокормить небольшую семью можно, только если есть постоянный заработок. И все же я старался войти в положение компании: ведь никто не мог заранее пору­читься, что фирма сможет содержать целый штат новых сотрудников. Я принял свое увольнение с юмором ви­сельника, решив, что это один из тех случаев, когда важ­но не ударить в грязь лицом. В оставшиеся рабочие дни я приходил на работу в подчеркнуто прекрасном настро­ении и старался вести себя так, чтобы ни у кого не воз­никло ощущения, будто я ропщу на судьбу. Теперь я, как и некоторые старые сотрудники, каждый день являлся в галстуке. Придя в редакцию последний раз — стоял не­обычайно солнечный осенний день, — я устранил на ра­бочем месте следы своего недолгого пребывания, пере­дал комнатные растения в ведение главной секретарши и обошел всех коллег, прощаясь и давая понять, что ос­тавил свой кабинет «стерильно чистым».


Большинство уволенных считали, что с нами «скверно обошлись»: сперва нас цапнули, как лакомый кусочек, а потом выплюнули, когда надобность в нас отпала. И все же, хотя это увольнение стало для меня первым и оста­ется по сей день единственным, так что сравнивать его пока не с чем, мне не кажется, будто с нами поступили чересчур скверно. «Скверные» увольнения выглядят совсем иначе. В странах с либеральными порядками, на­пример в Великобритании, нет никаких правил по опо­вещению служащих о грядущем сокращении. Поэтому одна лондонская страховая компания просто-напросто разослала CMC-сообщения. А другая фирма придумала способ еще похлеще. Включив пожарную сигнализацию, руководство заставило всех выйти на улицу. Обратно во­шли лишь те, у кого сработали магнитные карты. Нако­нец, Американский инвестиционный банк и вовсе уст­роил в своем лондонском отделении лотерею: увольняли тех, кто вытягивал «ноль».

Разумеется, не бывает приятных увольнений, но ес­ли бывают деликатные, то мое, несомненно, относится к таковым. Меня усадили в мягкое кожаное кресло, на­чальник заверил, что с моим уходом компания понесет большой урон, а сослуживцы, которых не коснулось со­кращение, нянчились со мной так, словно я был неиз­лечимо болен. Причем не только коллеги относились ко мне с участием. На летнем празднике у президента — одном из последних мероприятий, о которых я писал для нашей газеты и на котором мне удалось хорошень­ко угоститься, — мне выразил свои соболезнования да­же глава магистрата, прежде не удостаивавший меня вниманием.

Берлинцы, строившие планы на будущее, понимали, что вскоре последуют новые сокращения. На окнах стек­лянных дворцов, спроектированных модными архитек­торами девяностых и выстроенных словно по мановению волшебной палочки, красовались вывески: «Сдается под офис». Нередко буквами помельче приписывали: «На выгодных условиях». Потом выяснилось, в чем заключа­лись эти условия. Некоторым владельцам до того не тер­пелось снова задействовать пустовавшие помещения, что они бесплатно сдавали их прогоревшим компаниям. Фридрихштрассе, которую собирались сделать чем-то вроде Бонд-стрит или Фобур Сент-Оноре с роскошными отелями, ювелирными магазинами, мужскими парикма­херскими и дорогими магазинами одежды, пустовала в то самое время, когда пешеходные кварталы Ульма и Фил-линген-Швеннингена кишели чокнутыми потребителя­ми. Продавщицы в пустующих магазинах «Шанель», «Гермес» или «Луи Вюиттон» тосковали без покупателей. Люди, заходившие туда (какие-нибудь заблудившиеся русские), по их удивленным лицам догадывались о глуби­не экономического кризиса. Тех сумм, которые прежде позволяли концернам вроде «Фольксвагена» или «Не­мецкого банка» отхватывать филейные кусочки на буль­варе Унтер-ден-Линден, теперь хватило бы на то, чтобы скупить полгорода.


Стали видны недостатки нашей социальной системы, так как серьезные проблемы с трудоустройством испы­тывали молодые, здоровые, образованные люди. Боль­шую часть прежнего оклада мне теперь выплачивало го­сударство, и после определенного срока я имел право рассчитывать на регулярное пособие, размер которого определялся размером все того же оклада. Таким обра­зом, можно было вообразить себя директором собствен­ной фирмы и ежемесячно получать годовой заработок индийского пилота.

Особенно занимательным мне показалось то, что произошло с моей знакомой. Уволили нас почти одно­временно. Она работала редактором на телевидении и, несмотря на то что ее отец был председателем правления смешанного концерна, всерьез говорила о получении так называемых «переходных денег». На подаренной па­почкой «пятерке» БМВ она отправилась в Грюнвальд, в эти трущобы богатых близ Мюнхена, чтобы пожаловать­ся на злую судьбу под сенью пригородного дворца роди­телей. «Переходные деньги» она получала без всякого зазрения совести, так как, по ее собственным словам, имела на них право. А кто же станет пренебрегать пра­вами?

Я и сам сперва получал такое пособие. Весьма при­личную сумму, которая позволила безработному отцу се­мейства начать новую жизнь с длительного путешествия. Когда же я вернулся домой, то обнаружил кипу писем с биржи труда. В них говорилось, что если я лично не яв­люсь на биржу до такого-то числа, то выплаты прекра­тятся. За мной сохранялось право опротестовать данное решение. Но я этим правом не воспользовался.

Конечно, замечательно, что мы живем в стране, где, по словам Петера Стордейка, «общее благосостояние рас­пределяется среди восьмидесяти процентов населения». Однако по-прежнему неясно: выдержит ли наша про­славленная стабильность приостановку в медоточивом потоке государственных инвестиций и пособий, скрыва­ющем все социальные различия, согласно концепции Эрхарда «Благосостояние для всех».

Большинство экспертов, к сожалению, считают, что массовые увольнения — лишь предвестники будущего величия. В этом году ожидается еще около 100 тысяч банкротств компаний и частных предпринимателей, а также ускорится перемещение производства в страны с дешевой рабочей силой. Согласно осторожным прогно­зам, к 2010 году сократятся каждое четвертое рабочее место на производстве и каждое третье в розничной тор­говле. К тому же не надо забывать о распространившей­ся практике слияний. Сейчас в Германии более 400 ты­сяч банковских служащих. Но кто из них сохранит свое место, когда число банков уменьшится вдвое? Давление глобализации на наши кошельки скоро станет настоль­ко сильным, что даже те, у кого будет работа, не смогут поддерживать прежний уровень жизни.


«В тот день, когда откроют последнюю цистерну неф­ти, капитализм рухнет», — сказал Макс Вебер в знамени­той беседе с Вернером Зомбартом. Большинство из нас до этого дня доживет. Колин Кемпбелл, непререкаемый авторитет в оценке запасов нефти, в 2004 году заявил: «Судя по всему, в следующем году мы достигнем макси­мума». Этот «пик», который Кемпбелл раньше прогнози­ровал на 2010 год (за что числился в рядах пессимистов), станет «моментом истины для всемирной экономики». После него она будет существовать за счет запасной ка­нистры, а размеры потребления увеличатся.

Если справедливо, что сегодняшний рост цен на нефть свидетельствует о начале решающей гонки по до­быче нефти, то мы приближаемся к смене эпох и кризис 1929 года по сравнению с грядущим всемирным эконо­мическим кризисом покажется детской забавой. Время беззаботного предрождественского шопинга, время, когда можно было включить стиральную машинку, что­бы постирать пару носков, время двух квартир, трех ав­томобилей и поездок в Тунис на выходные скоро станет для нас далеким, сказочным прошлым. Цены на элект­ричество, отопление, воду, транспорт взлетят вверх, а значит, во много раз возрастет стоимость коммунальных услуг. Старательное мытье баночек из-под йогурта и ис­пользование ламп дневного света ничем ситуацию не улучшат. Так что на самом деле стабильность нашей эко­номики можно сравнить лишь со стабильностью браков Йошки Фишера.

Не будем обманываться: лучшие годы уже позади. Однако в этом есть и положительная сторона: капита­лизм веками учил нас, что бедность — нечто постыдное. Бедняки считались неудачниками, тупицами, лентяями. И все же аксиома капитализма, утверждавшая «Может каждый!», оказалась ложной. Может не каждый! Рушатся карьеры, люди разделяются на победителей и побеж­денных, и число последних постоянно растет. Сегодня обеднение перестает быть личной катастрофой, потому как оно вызвано общими проблемами. Судьба отдельно­го бедняка становится проявлением исторической зако­номерности, а это в какой-то степени утешает.


Намного легче перенести собственное фиаско на фо­не краха целой эпохи. Этим объясняется то хладнокро­вие, с которым люди, изгнанные в 1945 году из своих дворцов и усадеб, продолжали жить при новых порядках. Старый остзейский граф сказал мне как-то со смешным, характерным для прибалтов выговором : «Имуш-шество, друг мой, имуш-шество — веш-шь преходяш-шая. Мы потеряли всё, зато расселились по миру. Париж, Мадрид, Южная Америка. В эстонской провинции порой бывает невыносимо скуш-шно».

Собственный опыт позволяет мне утверждать, что определенная степень обеднения и правильное отноше­ние к нему могут способствовать формированию непод­ражаемого стиля. Предки мои беднели на протяжении многих веков, и нет ничего странного в том, что я могу дать несколько советов, как чувствовать себя богатым в годину бедности.

Возвышение нашего рода относится к глубокой древно­сти. Люди тогда боялись разбойников и искали защиты от отчаянных головорезов у их менее отчаянных коллег «в законе». Деньги текли рекой и позволяли нам отстра­ивать прекрасные замки. Наше первое родовое гнездо, Шёнбург, с X века стоит в Тюрингии на берегу Зале. Во времена императора Барбароссы, в середине XII века, мы расширили наши владения в районе Мульде и по­строили новую резиденцию в Глаухау. Рвы замка в Гла-ухау не были заполнены водой, как это обычно делалось. Нет, в качестве дополнительного устрашения во рвах жили медведи. До XVIII века наш род правил в сего­дняшней Юго-Западной Саксонии. Веттины, ставшие к тому времени курфюрстами, из поколения в поколение старались оспорить наше главенство на берегах Мульде. И чем сильнее они становились, тем лучше у них это по­лучалось.

В 1803 году королевство Саксония окончательно за­хватило наши земли. Но лишь спустя полтора столетия коммунистам удалось изгнать моих родных из замков. В частности, из Вексельбурга, где мой отец провел детство и где Мульде так красиво вьется по бесконечному парку. Впрочем, к тому времени фундамент нашей власти и на­шего богатства был уже давно разрушен. Экспроприация замков советскими властями лишь логически завершила затянувшийся процесс: превращение маленькой, неза­висимой династии в квартирную аристократию. А вот привычка терпеть неудачи сослужила нам после добрую службу.


Моих родителей можно назвать высококвалифици­рованными бедняками. Им обоим суждено было стать беженцами вместе с десятками тысяч других представи­телей того поколения. Отец в шестнадцать лет перевез свою мать и пятерых младших братьев и сестер на Запад, а затем еще раз вернулся на Мульде, поскольку не пони­мал, отчего надо бояться русских оккупантов. Он избе­жал ареста только потому, что сам тоже перебрался на Запад. Любопытно, какие вещи из замка своих родите­лей отец захотел взять с собой. Оставив драгоценности и столовое серебро, он забрал рога первого зверя (неболь­шого козлика), убитого им с разрешения отца на охоте.

Мать — ей был двадцать один год — бежала из Венг­рии в 1951-м, в эпоху очередного ужесточения сталинско­го режима. Когда она вся в пиявках вышла на австрий­ский берег озера Нойзидлер-Зе, у нее не осталось ровным счетом ничего. В Венгрии ей, как классовому врагу, за­прещали работать даже уборщицей.

Свадьба родителей, у которых был лишь минимум необходимых вещей, пришлась на самый пик немецко­го экономического чуда. Они поселились в маленькой квартирке в берлинском рабочем районе Темпельхоф, и там на свет появилась моя сестра Майя. Потом переехали в Штутгарт, где родилась Глория. Тут отец устроился специальным корреспондентом «Немецкой волны» в Африке. С середины до конца шестидесятых семья жи­ла в Африке: сперва в Ломе (Того), где родился мой брат, а затем в Могадишо (Сомали). И там, и там со скромной зарплатой немецкого корреспондента можно было чув­ствовать себя королем.

Я родился в Могадишо в год высадки на Луну, и тог­да же в Сомали произошла революция, заставившая моих родителей вернуться в Германию. Закончился беспеч­ный — по крайней мере, в том, что касалось финансов, — африканский период жизни нашей семьи. Родители сно­ва обустроились в Германии, но от того благосостояния, что царило здесь в те времена, нам, детям, перепадало не­много. Стиль жизни родителей был чрезвычайно эконом­ным. Когда в домах моих школьных приятелей холодиль­ники ломились от провизии и у каждого ребенка было неоспоримое право на «Нутеллу», в нашем холодильни­ке, как мне теперь кажется, трудно было отыскать что-нибудь, кроме бутылки молока, а на столе чаше всего по­являлись жареная картошка и яичница-глазунья. О том, что такое семейный отпуск или карманные деньги, я знал только из рассказов друзей. Зато наша квартира всегда была обставлена с большим вкусом, чем квартиры одно­классников. Матери для этого приходилось жульничать и прибегать к искусству новых бедных: книжные полки из ДСП были обтянуты материей, а под подушками и кра­сочными покрывалами пряталась мебель, купленная в «Икее». Пока все вокруг всячески демонстрировали свой высокий статус, мои родители совершенствовали искус­ство экономии. Отец, как правило, носил не раз штопан­ную рубашку и надевал кожаные брюки, жалея матерча­тые. Я постоянно донашивал вещи моего брата и кузенов. А устрашающий ритуал приобретения детской одежды в магазине, по счастью, обошел меня стороной.


Отец работал не только на «Немецкой волне». Он за­нимался организацией экономической помощи развива­ющимся странам, был защитником природы, а в конце жизни несколько лет представлял родные берега Муль­де в бундестаге. Однако истинным смыслом и целью его бытия оставались лес и охота. Поэтому воспоминания о детстве связаны у меня с промозглой погодой, желтым анораком и улюлюканьем во время облавы, а еще с си­дением на охотничьей вышке, когда нельзя ни шеве­литься, ни перешептываться и не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Машина у отца всегда была са­мая дешевая. Его «Жигули», его кожаные брюки и изно­шенные рубашки не раз вызывали у меня отвращение. Только теперь я понимаю, что на самом деле у отца был непревзойденный стиль. Когда я вспоминаю, как он в слегка потертом темном костюме появлялся в бундеста­ге, то отец смотрится лучше, чем множество его с иго­лочки одетых коллег.

Экономность родителей, как я понял впоследствии, была следствием отнюдь не практических, а эстетических принципов. В книге «Дзен в искусстве стрельбы из лука» Айсаку Судзуки, говоря о красоте немногого и эстетике экономии, описывает вабийский идеал самурая. Чрезмер­ность претила самураям, а расточительность считалась «бесчувственной». Моих родителей можно назвать евро­пейскими ваби. Склеенные или потрескавшиеся чайники были отцу милее целых. А из курток он выбирал те, кото­рые не представляли никакой ценности для других.

Когда моя сестра Глория вышла замуж за князя Турн-унд-Таксиса, наша жизнь не вышла из привыч­ной колеи лишь потому, что роль бедных родственни­ков уже была нам хорошо знакома. После окончания войны семья все время жила у богатой родни. Бабушка, перебравшись на Запад, поселилась вместе с детьми у сестры моего деда, которая была замужем за князем Максимилианом Фюрстенбергским, одним из крупней­ших лесопромышленников Европы. С непривычным да­же для того времени великодушием князь предоставил в бабушкино распоряжение часть своего замка Хайлиген-берг на Боденском озере, где та и стала жить с восемью детьми. Лишь много лет спустя, когда у моих родителей появился собственный дом, бабушка переехала к нам. Сестры, брат и я полдетства провели в замках и лесах бо­гатой родни. При этом нас воспитывали так, чтобы мы не путали свое с чужим. Как-то раз я осмелился попро­сить слугу принести «колу» или что-то еще в этом роде и туг же выслушал рацею о том, что детям не полагается обращаться с просьбой к слуге.


В близком сосуществовании бедности и богатства для меня не было ничего необычного. Но между имущими и неимущими всегда сохранялась некая грань. Во время встреч аристократов — на охоте или на праздниках — часто собирается разношерстная компания, только вот бедных родственников любят и уважают далеко не все­гда. Типичным можно назвать случай с вестфальским ба­роном, который после войны велел снести крыло своего замка, чтобы избежать нашествия голодающей родни. Поколение глав семейств, которые регулярно оказывали финансовую помощь всем нуждающимся родственни­кам, давно вымерло. Их дети решили не следовать при­меру отцов, и, разумеется, не вызвали одобрения у бед­ствующей родни.

Смешению бедной и богатой аристократии препятст­вует то, что все меньше богатых живут в больших домах с прислугой, и возможность продолжительного визита бедных отпадает сама собой. Уже прошли те времена, когда можно было заехать попить чаю и остаться погос­тить на тридцать лет. Даже богатые княжеские семейст­ва, которые двадцать лет назад обитали в замках, десять лет назад переехали в небольшие флигели, а сегодня жи­вут в намного более практичных загородных домиках. Повсюду царит современность, миры бедных и богатых почти не соприкасаются. Девяносто процентов аристо­кратов снимают квартиры или живут в секционных до­мах где-нибудь в провинции, трясутся за свое рабочее место, если оно у них есть, и ездят на подержанных ма­шинах. Когда меня уволили, кто-то из сотрудников ска­зал: «Вам же не надо из-за этого беспокоиться!» Сказал так, словно у каждого человека с приставкой «фон» в фа­милии непременно есть заволжские латифундии, куда он в любой момент может удалиться. Но вопреки расхо­жему мнению немецкое дворянство, за исключением не­скольких крупных землевладельцев, давно уже поглоти­ла социальная реальность сегодняшней Германии.

Сам я превратился в настоящего посредника между мирами постыдной бедности и бесстыдного богатства, потому что князю Иоганнесу фон Турн-унд-Таксису нра­вилось включать меня в свою свиту. Получалось так, что в один день я встречался с нефтяными магнатами, маха­раджами и принцами, а на другой шел учиться или зани­маться журналистикой. Всю свою сознательную жизнь я подавлял в себе синдром официанта в отеле «Ритц»: тот вирус расточительства, которым обычно заражаются официанты, работающие в атмосфере роскоши и мотов­ства, а потом возвращающиеся в двухкомнатную квар­тирку, где течет кран.


Экономность родителей вызывала во мне обратную реакцию, и иногда мне нравилось шиковать. Так, напри­мер, я пристрастился путешествовать первым классом. Если в Мюнхене мама провожала меня на вокзал, то я садился в купе второго класса, ждал, пока она скроется из виду, а потом переходил в первый. Мои пристрастия следовало держать в тайне, иначе в семье меня подняли бы на смех. Когда мама нашла у меня счет, свидетельст­вовавший о том, что я купил в мюнхенском «Прантле» дорогой писчей бумаги, то подумала, что произошла ка­кая-то ошибка. А услышав от одной из моих кузин, ра­ботавшей в баден-баденском отеле «Бреннере Парк», что я однажды останавливался у них, решила, что та обо­зналась.

Когда я покинул родительский дом и поселился с друзьями в Лондоне, то порой очень неплохо зарабаты­вал, но умудрялся спускать деньги быстрее, чем получал новые. Тем не менее наличные неким чудесным образом все же появлялись из банкомата, как электричество из сети или вода из крана. Лишь поняв, что не могу уехать с заправки или выйти из привокзального киоска, не на­купив кучу всяких разностей, а во время чистки зубов не закрываю кран, потому что мне нравится шипение воды, не лезу под водительское кресло за выпавшей монеткой, я понял, что моя страсть к расточительству не что иное, как смехотворная реакция на безумную экономность от­ца и матери. Затем я постепенно пришел к выводу, что искусство отказывать себе, усовершенствованное роди­телями, выше любого расточительства не только с эсте­тической точки зрения, но и с практической: оно увели­чивает наслаждение.

Первооткрывателем этого принципа был Эпикур, со­ветовавший избегать чрезмерных чувственных наслаж­дений не потому, что они плохи сами по себе, а потому, что после них наступает похмелье. Согласно Эпикуру, временный отказ увеличивает степень наслаждения. Ко­му мало малого, тому мало всего. В политэкономии это называется «убывающей предельной полезностью»: на­чиная с определенного момента увеличение переизбыт­ка не играет никакой роли. Даже если вы, как Хайни Тиссен, повесите работы Пикассо в туалете для гостей или, как сын шейха из ОАЭ, будете еженедельно пригла­шать Ника Фалдо* на партию в гольф, качество вашей жизни не улучшится.


В обществе чрезмерного достатка потребители неиз­бежно становятся жертвой обмана. Экономика упорно заставляет нас поверить, что счастье можно купить. Пропагандой здорового образа жизни, от аюрведического чая до фитнесшокопудинга, промышленность стара­ется отвлечь наше внимание, хотя теперь уже нельзя не признать: нам надо изменить свое представление о рос­коши! Благосостояние давно не зависит от того, каким количеством денег и вещей мы располагаем. Главное — проявлять сдержанность.

Под сдержанностью подразумевается способность отказаться от того, без чего не могут обойтись осталь­ные. Независимость, при которой чужой стиль жизни не становится примером для подражания. А также понима­ние того, что экономический упадок — не беда и его можно расценить как шанс улучшить собственную жизнь. Макс Фриш утверждал, что кризис — это продук­тивное состояние, важно только избавиться от привкуса катастрофы.

В эпоху полной гомогенизации и стандартизации кризис дает возможность задуматься, стоит ли подда­ваться стадному чувству. Если сети кофеен предлагают нам «Супер Гранд Супремо», то это отнюдь не причина для того, чтобы не заказать большую чашку обычного кофе без сахара и молока. И если какой-нибудь марке­тинговый отдел решит ввести такую единицу, как «Супердупер-мега-чашка», то разве мы должны клюнуть на их выдумку? Известен знаменитый случай с гулявником, который раньше не добавляли даже в самые изысканные салаты. Потом кому-то пришло в голову назвать гуляв­ник «рукола», и теперь всё в Германии подают или «с руколой», или «на руколе». В эпоху расцвета «новой эко­номики» спрос на гулявник между Гамбургом и Мюнхеном был настолько велик, что лишь в Бранден-бурге и Мекленбурге-Передней Померании нашлось до­статочно земли для его удовлетворения.

Чтобы стать богатым без денег, сперва надо проверить все свои потребности. Задать себе вопрос, можно ли обойтись без них. Например, так ли уж нужен мобиль­ный телефон? Или недосягаемость сегодня стала приви­легией людей вроде Бен-Ладена. А Интернет? Президент Всемирного банка Джеймс Вольфенсон сказал однажды, что самые бедные жители Земли имеют право не только на пресную воду, но и на свободный доступ к Всемир­ной паутине. Ведь тот, у кого нет доступа к Интернету, не может участвовать в экономической революции и ав­томатически зачисляется в низший общественный слой


новой, цифровой эпохи. И все-таки надо решить, явля­ются ли общемировые беседы в чатах и он-лайн игры жизненной необходимостью или роскошью.. Может, на­стоящей роскошью стоит признать возможность от них отказаться? В Древней Греции слово «идиот» обознача­ло человека, не принимавшего участия в общественной жизни. Кажется, постепенное разрастание Всемирной паутины придало этому слову диаметрально противопо­ложное значение. Сегодня идиотом правильнее назвать того, кто не в силах вырваться из общественных пут.

*

следующая страница >>